Новый вор: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Если только тот, кто ест, не ест того, кто смотрит, — рассмеялся главный акционер. — Мы не будем сворачивать нашу сборку в Калуге. Но вы должны снизить пошлины на шведские лекарства и удобрения».

А может, Авдотьев, подумал Перелесов, как в свое время Леонардо да Винчи, шифровал записи, путал чертежи? Тот, помнится, совместил на рисунке в одной конструкции фрагменты акваланга и пулемета. Специалисты, изучавшие по поручению французского короля архив гения, ничего не могли понять. Кто-то из них даже оставил на полях рисунка Леонардо раздраженную реплику: «Идиот!»

— Надо лететь, а они зарываются в землю, — проигнорировал вопрос об автомобильной индустрии Максим.

— Куда лететь? — заинтересовался Перелесов. Авдотьев много лет назад говорил, что надо «вернуть жизнь», но не говорил, что надо куда-то лететь. Наоборот, это к нему летели и ползли насекомые.

— Прочь, к звездам, здесь все исчерпано и исчислено, — обнаружил первичное знание Ветхого Завета Максим.

— И найдено легким, — завершил цитату Перелесов, — но, пока нефть и металл превращаются в деньги, — будет длиться. Когда окончательно истлеет, — кивнул на рубашку Максима (парень начинал ему нравиться), — дай знать, у меня много рубашек, которые я не ношу. Они тоже… не дешевые. Не такие, конечно, как твоя. — Перелесова неожиданно посетила мысль, что, если выйти в такой рубашке, допустим, на картофельное поле, где бесчинствуют колорадские жуки, цены ей не будет. Если, конечно, она действует без передатчика. — Как ты меня нашел? — снова спросил Перелесов, спрятав в этом «как?» целый «букет» вопросов — зачем, откуда про меня узнал, чего хочешь и… так далее. Букет потому и букет, что в нем много цветов.

— Мать подсказала, — ответил Максим.

Перелесов вспомнил, что Авдотьев никогда не врал. О многом, да почти обо всем, он молчал, но не потому, что таился, а потому, что не видел смысла обсуждать. Максим, похоже, шел по его стопам. Мать подсказала. Кто она? Где живет? Чем занимается? Много лет назад Авдотьев вскользь заметил, что собирается стать отцом. И все. Исчерпывающая информация. В самом деле, о чем говорить? Лучше пусть сын сам придет через… восемнадцать или сколько там лет и все расскажет. Каждое слово Максима, таким образом, превращалось в ключ, которым отпиралась дверь… куда? Что он там говорил про бумаги отца?

Последнее, что (на похоронах, где же еще?) слышал об Авдотьеве Перелесов — это, что его друг отправился в долгое путешествие по святым местам, жил на Соловках, в других северных обителях. Возвращаясь поздней осенью на моторной лодке с острова Валаам, попал в шторм. Лодка перевернулась. Инока и трудника (Перелесову объяснили, что так называются добровольные, вставшие на путь воцерковления разнорабочие в монастырях) течением вынесло на берег. Они оклемались. Авдотьева и моториста-лодочника (из местных) встречным (отливным) течением утянуло в море. Оба погибли от переохлаждения. Тела потом прибило к скалам. Валаамские молитвенники взяли на себя похоронные и прочие расходы. Авдотьева отпевали в его любимом храме Живоначальной Троицы на Филях с почестями. Он лежал в дубовом с бронзовыми ручками гробу точно с таким же сосредоточенно-умиротворенным выражением лица, какое было у него, когда они ходили в этот храм…

Перелесов, когда Авдотьев ставил свечки за здравие, спрашивал его про мать будущего ребенка, но тот помалкивал. «Обязательно познакомишься, — смягчился, когда Перелесов развернулся, чтобы уйти из храма. — Это только кажется, что человек где-то далеко, а он — вот он! — рядом. Да ты ее знаешь!» Перелесов даже повертел головой по сторонам, желая разглядеть в церковном полумраке таинственную мать, но Авдотьев уточнил: «Когда придет время».

На похоронах он долгое время принимал за нее насупленную девушку в длинной черной юбке и низко надвинутой косынке, из-за чего как-то не хотелось пристально ее рассматривать. Она носила на руках добротно (по-зимнему) упакованного младенца. В автобусе Перелесов почему-то вспомнил про библейскую «Валаамову ослицу». Он подсел к суровой девушке в надежде, что та заговорит, но выяснилось, что это не мать, а невысокого ранга духовная особа, по всей видимости, тоже трудница, специализирующаяся по уходу за младенцами, попросту говоря, нянька. Истинная же мать оформляла какие-то срочные документы и должна была появиться «вот-вот», а «на кладбище точно». Самолет Перелесова во Франкфурт-на-Майне улетал раньше этих «вот-вот» и кладбищенского «точно». В Москве в ту пору были чудовищные пробки. Он бы (вот это точно!) не успел в Шереметьево, а потому незаметно выскользнул из похоронного автобуса на каком-то перекрестке. Последнее, что он запомнил из того печального дня, — задумчивый и не по-младенчески серьезный взгляд авдотьевского сына из зимнего «конверта». Он словно хотел заговорить, но понимал, что пока рано. Время не пришло? Окружающие не поймут?

В (московской) школе у Перелесова была кличка Сова, а у его друга Авдотьева — Дот. Перелесов смотрел на Максима, и ему казалось, что дот, как Театр Петра Фоменко на набережной Москвы-реки, как бетонный гриб, вылез из-под земли, где прятался восемнадцать лет, а он совой летает вокруг него, пытаясь заглянуть внутрь. Но нет. Все еще рано?

— Чем она занимается? — Перелесов решил действовать, как советский солдат, пленивший под Сталинградом господина Герхарда. Хотя тогда еще не господина, а… кого? Сына полка? Но были ли такие у немцев? Он категорически отмел неуместное сходство героического советского воина с гориллой. Мало ли что показалось обезумевшему от страха юному фашисту? Неизвестный герой в лучшей русской традиции, прежде чем вырубить одним ударом сопливого гитлерюгендовца, мудро лишил засевшую в окопах фашистскую сволочь провианта и шнапса. Он как будто предвидел, что через семьдесят с лишним лет Россией будет управлять не Сталин (тот бы определенно заинтересовался неубиваемым автомобилем), а Сам, призывающий соратников и товарищей по управлению страной смотреть в корень. Только на дереве, в корень которого призывал смотреть Сам, вечные машины не произрастали. Корень этого дерева, как ядерная вакуумная пульпа, вытягивал из земли нефть, газ, уголь, железную и медную руду, редкоземельные с экзотическими названиями металлы. Это был, как считал Сам, царь-корень, по велению Господа, не иначе, просверливший землю России. Сам и его люди несли бессонную вахту вокруг взметнувшегося от корня древа, где вместо листьев шелестели дензнаки, а внутри ствола бежали не сок и смола, а цифровые банковские символы. Пропуск к древу, собственно, и был смыслом существования, начальствующего от Москвы до самых до окраин сословия. По служебной (приграничной) надобности Перелесову приходилось бывать в забытой Богом российской глубинке. Его восхищало умение местных руководителей полноценно и качественно жить без оглядки на окружающую нищету. Их особняки гордо высились среди непроезжих дорог, разгромленных цехов, заросших полей и дощатых сортиров, как крепости, форпосты нового общественного уклада, которому ученые пока не подобрали подходящего названия. Царь-корень, как борщевик, воспроизводил себя везде, где распределялись деньги и существовали хоть какие-то бюджеты.

А вот у войны, подумал Перелесов, корешок иной, как в зубе мудрости: оружие, кормежка, отвага. В оружии у русских и немцев под Сталинградом недостатка не было. С отвагой сложнее из-за диаметрально противоположного ее толкования воюющими сторонами. Поэтому советский солдат, из-за воображаемого господином Герхардом сходства с которым рассталась с жизнью горилла, как опытный стоматолог, взял гитлеровцев за самое уязвимое, мягонькое, готовое в любое (как только жратва и шнапс исчезнут) мгновение подгнить ответвление корня. Это был беспроигрышный вариант. Фашисты уж точно и помыслить не могли ходить за едой в русские окопы, потому что не факт, что она там была. Оружие, конечно, у них оставалось, а вот отвага определенно шла на убыль. Голодная отвага была в ту войну исключительно русским ноу-хау!

Теперь он знал, зачем к нему (с подачи матери, других вариантов не просматривалось) пожаловал Максим. Но у них на меня ничего нет, подумал Перелесов, никакого компромата, шантаж маловероятен. Ну да, наведывался в контейнер на набережной Москвы-реки. А кто по молодости не наведывался?

— Работает в конторе, — удивленно посмотрел на него Максим, определенно не разделяя интереса Перелесова к его матери. — Я, собственно, по другому вопросу.

Но как тогда быть с глубинной немецкой отвагой, никак не мог отлепиться мыслями от военных дел Перелесов. Зачем-то же господин Герхард пошел добровольцем на фронт, да еще в самое пекло — под Сталинград? Явно не за деньгами. И Авдотьев, изобретая оптическую ловушку для зеленого луча, чтобы смотреть на динозавров, или генератор-передатчик, чтобы собирать пауков, совершенно не думал о деньгах. Они хотели (каждый по-своему) изменить мир. Это были явления разного порядка, но каждое произрастало из собственного, какого-то иного, не царского корня.

Нет, Перелесов не понимал таких людей, как господин Герхард и Авдотьев. А вот ты мне, дружок, понятен, ласково посмотрел на Максима, хочешь срубить по-легкому бабла… Ладно, пустым я тебя не отпущу, старая дружба с твоим отцом чего-нибудь стоит. Да и очки (Пра носила их до самой смерти, даже в шутку, если, конечно, это можно считать шуткой, просила себя в них похоронить, как иначе, спрашивала она, я увижу Бога, которого нет?) были хороши. Поэтому их и украли в больнице.

— Я догадываюсь, — отечески улыбнулся Перелесов Максиму, — по какому ты вопросу.

— Отлично! — Максим вытащил из кармана конверт, положил на стол перед Перелесовым.

— Это… что? — растерялся Перелесов.

— Семь тысяч евро, — ответил Максим, развернулся, пошел к двери.

— Стой! Зачем… Какие еще семь тысяч евро? — спрятал руки в карманы Перелесов. Ему сразу увиделась врывающаяся в кабинет свирепая группа захвата с наручниками.

— Вы послали их из-за границы отцу. Он не успел отдать. Мать сказала, что долги надо возвращать и еще… это… просила вас поблагодарить и извиниться за задержку.

— Забери немедленно! — взревел Перелесов, скосив глаза на угол потолка, где подозревал камеру и вспоминая мудрые слова Самого, что гнев — лучшее средство против растерянности. — Я послал ему пять!

— Мать сказала, что вы деловой человек, поэтому велела вернуть с процентами, — объяснил Максим и вышел из кабинета.

9

На последнем курсе в кельнском колледже Всех Душ Перелесов каждый раз вздрагивал, когда на телефоне высвечивался номер матери. Он боялся получить печальное известие о господине Герхарде.

В завершающий обучение год он много ездил по миру волонтером. Это было обязательным условием учебного заведения, оценивающего успеваемость студентов не отметками, а сложными комбинациями геометрических фигур, так что сами студенты не могли понять, хорошо или плохо они учатся. Организация учебного процесса в колледже была как в романе Германа Гессе «Игра в бисер». И этот бисер щедро метался по миру. Прямо с занятий Перелесова могли вызвать в учебную часть, где он узнавал, что должен немедленно лететь в Манилу на конференцию Банка развития, или в Найроби — на симпозиум Всемирной организации здравоохранения по СПИДу, или в Оттаву — на форум футурологов, обсуждающих будущее цивилизации после неизбежной (это не обсуждалось) Третьей мировой войны.

На каждом мероприятии обнаруживался человек-свинья (в необидном значении слова, ведь свинья по своему внутреннему устройству и совместимости внутренних органов — родная сестра homo sapiens) перед которым (ой) следовало метать бисер с особым рвением и размахом. Уделять деятельное внимание, как строго напутствовали в учебной части. Перелесову казалось, что (обобщенный) человек-свинья — это господин Герхард в разных, но похожих лицах. Иногда те, кому Перелесов должен быть уделять деятельное внимание, смотрели на него, как на пустое место, багажно-трансферного оператора, живые часы в костюме, напоминающие о мероприятиях, назначенных встречах, приеме лекарств и медицинских процедурах. Иногда — удостаивали беседы, как правило, на странные, наводящие на мысли о старческом (свинском?) слабоумии, темы. Так, например, один господин в Сиднее на совместной конференции Международного института демократии и Общества пилигримов (что-то, оказывается, объединяло демократов и пилигримов) спросил, верит ли Перелесов в то, что вода… растворяет старость?