Критические статьи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда урок, продолжавшийся часа два с половиною, кончился, Т. стала просить Листа, чтобы он перенес следующий урок с пятницы на субботу, потому что ей неудобно приготовить что-нибудь по случаю концерта. — «Вот так она всегда со мной делает!— ткнул на нее пальцем Лист, обращаясь ко мне, — а я... ну как я ей откажу! Она всегда хочет быть права и заставляет меня сделать по-своему! Ну что же, господа? — обратился он к прочим ученикам. — Согласны ли вы будете отложить на субботу, а? — «Конечно, конечно», — затрещали все. — «Ну, так и будет! В субботу!» Вообще Лист, видимо, жалует ужасно Т. Когда она сыграла одну вещь (действительно великолепно), он воскликнул: «Браво! Этого из вас никто так не сыграет!» — обратился он к остальным ученикам. Всех учеников при мне играло 2; учениц 3. Когда ученики стали уходить, Лист провожал их в переднюю и помогал некоторым одеваться; ученицы многие, прощаясь, целовали руку, он их целовал в лоб. Когда все ушли, он долго еще смотрел им вслед и, обратившись ко мне, сказал: «А какой все это отличный народ, если бы вы знали!.. И сколько здесь жизни!..» «Да ведь жизнь-то эта в тебе сидит, милый ты человек!» — хотелось мне сказать ему. Он в эту минуту был очень хорош. Когда я взял шляпу, Лист сказал: «Куда же Вы?» Я пояснил, что иду в отель, а затем к баронессе М. «Прекрасно, значит мы увидимся скоро. До свидания!» Видимо, он порядочно устал.

Заняв комнатку в маленькой буржуазной гостинице Thüringer Hof, я отправился к М. Когда я вошел, Лист был уже у нее. Мы поболтали о разных разностях, вошел человек и доложил, что чай готов. Лист поднялся, предложил руку баронессе, и мы двинулись в столовую. Хозяйка представила мне своего сына, юношу лет 16, и мы вчетвером уселись за изящно сервированным столом, я по правую, Лист по левую руку баронессы; больше никого не было. Чай приготовляла сама хозяйка в спиртовом английском приборе. К чаю поданы были всевозможные закуски, вино и пиво. Лист за чаем был очень разговорчив, и мы с ним много болтали о музыке. После чая хозяйка повела нас в гостиную к роялю. Прежде всего она подсунула Листу одну из его рапсодий, прося показать, как играется то-то и то-то. Это была, без сомнения, очень прозрачная женская хитрость, которую раскусить, разумеется, было немудрено. Лист рассмеялся. «Вам хочется, чтоб я сыграл ее? Извольте; только прежде всего я хотел бы сыграть симфонию m-r с самим автором. Куда хотите: на primo или на secondo?» — обратился он ко мне. Я — разумеется, и руками и ногами! Наконец я уговорил сесть баронессу; она согласилась только на andante. Лист сел на secondo. Лист не удовольствовался, однако, этим. «Баронесса очень любезна, но мне все-таки хочется проиграть эту вещь именно с вами; не может быть, чтобы вы не могли играть ее; вы так хорошо аранжируете для фортепиано, что я не верю, чтобы вы совсем не играли. Садитесь!» Не говоря более ни слова, он взял меня за руку и усадил на secondo, а сам сел на primo. Я было опять на дыбы. «Allez, jouez donc! autrement Liszt vous en voudra; je le connais, moi»[67], — шепнула баронесса. Я хотел было начать andante, которое было раскрыто; но Лист перевернул ноты и мы начали финал, потом скерцо, потом первую часть — так и проиграли всю симфонию со всеми повторениями. Лист не давал мне останавливаться: по окончании одной части перевертывал ноты и говорил: «Allez toujours!»[68] Когда я врал, пропускал или не доигрывал, он мне замечал: «Зачем пропускать — это так хорошо!» «Ah! le cher compositeur, il’a si bien composé et il ne veut pas le jouer!» [69]

Когда кончили, он по нескольку раз проиграл еще одни отдельные места симфонии и по косточкам разобрал всю до мельчайших подробностей. Между прочим, он дал мне несколько мелких, но практических советов относительно аранжировки (плод очень внимательного отношения к симфонии), на случай если я буду издавать симфонию вторым изданием; где, например, написать октавой ниже и поставить над этим 8^~ для удобства чтения. В различных местах у него были еще раньше сделаны карандашом всякие пометочки, NB, кое-где поставлены пропущенные в корректуре знаки — диезы, бемоли.

Когда мы кончили, он сказал: «Мы знаем мало вашей музыки, но зато, как видите, изучили вас весьма основательно». Потом он и баронесса стали настойчиво просить, чтобы я спел мои романсы и показал что-нибудь из оперы. От пения я решительно отклонился. «Ведь у Глинки тоже не было настоящего голоса, однако он пел свои вещи», — приставала баронесса. Чтобы отвязаться, я сыграл им один женский хорик, который обоим очень понравился. Наконец я в свою очередь стал просить, чтобы Лист что-нибудь сыграл. Они взяли с меня слово, что я еще приеду к ним в Веймар, покажу мою 2-ю симфонию и т. д. Лист приставал, нет ли у меня манускриптов, чтобы я показал ему. Порешили, что я приеду в субботу на урок к нему, а вечером к баронессе, переночую в Веймаре и буду в воскресенье на matinée. Лист сел за фортепиано и сыграл рапсодию свою и еще что-то, не помню чье. Играл, впрочем, не много: было уже поздно!

В 12 часов мы разошлись. Я проводил Листа (который плохо видит ночью) под руку до квартиры его, но он все-таки проводил еще меня до угла, чтобы направить на ближайшую дорогу к моему отелю.

Утром я уехал в Иену и в тот же день телеграфировал Б[есселю], чтобы он прислал Листу мою Вторую симфонию и некоторые романсы.

Иена 18 июля 1877 год

Я тебе писал, что Лист пригласил меня на субботу (14 июля) к себе, на занятия с учениками, затем на matinée в воскресенье; кроме того, баронесса просила меня на субботу вечером, к чаю. В пятницу я получил телеграмму от нее, где она напоминает мне, чтобы я завтра, то есть в субботу, непременно был у нее. Я поехал в субботу, по обыкновению, в 11 час. 52 мин. и, пообедав, направился прежде всего к Т. Каково же было мое удивление, когда Т. сообщила мне, что занятия учеников у Листа были вчера, то есть в пятницу вместо субботы. Оказалось, что концерт в Киссингене не состоялся. Т. не уехала и снова упросила Листа переменить субботу на пятницу. Meister, избаловавший вконец m-lle Verà, опять не мог отказать ей и перерешил. Посидев у Т., я отправился с ней к Листу. Поводом к тому, что мы отправились вместе, послужило, между прочим, одно обстоятельство: мне хотелось узнать, как играют у Листа «Исламея» Балакирева, и я просил Т. сыграть «Исламея», она сказала мне, что давно не играла его, а на своем, довольно тугом, новом рояле она не сыграет хорошо, а если бы мы пошли к Листу, то там она сыграет лучше, так как рояль у Листа слабее. Мы порядком-таки порасколотили там рояль, сказала Т. — «Вы только скажите Листу, что вам бы хотелось знать, как <я> играю „Исламея“, он сейчас же заставит меня сыграть при вас. Вот увидите!» — Так и вышло; только что я заикнулся об «Исламее», Лист сейчас же сказал: «Ma chère m-elle Vérà! Jouez-nous „l’Islamey“. Vous verrez comme elle le joue bien!»[70] — обратился он ко мне. Нужно заметить, что у Листа мы нашли еще ту самую пианистку Scheuer из Дюссельдорфа (с которой я ел вишни на крыльце в Иене, после концерта) и еще очень хорошего пианиста Луттера. Scheuer доигрывала последнюю часть концерта Грига, а Луттер на другом инструменте (пианино) изображал оркестр. Это была репетиция; концерт предполагалось играть завтра на matinée. Кончив его, они тотчас же и ушли. Мы с Т. остались одни у Листа. Она прекрасно сыграла «Исламея», хотя в темпе несколько более медленном, чем играл его Н. Г. Рубинштейн. Что за сила! Что за механизм!.. Затем мы болтали с Листом о музыке, об операх [А.] Рубинштейна, которые лежали у него на рояле. Потом он уселся за рояль, желая показать кое-какие места в этих операх. Сыграл увертюру к «Нерону», танцы и еще кое-что; затем я сказал ему, что танцы в «Демона» лучше. «Дайте-ка сюда ,,Демона“! — сказал Лист, — я не знаю этих танцев». Я дал «Демона», отыскал танцы, и он проиграл их все. Потом показывал еще кое-какие вещицы, частями. Мне это напомнило совсем балакиревские вечера. Лист сидел за роялем; я — по правую руку, переворачивал ноты, а Т. по левую его руку. И как это приятно было слушать Листа совсем уже по-домашнему! Играл он тоже à la Balakireff, дополняя в аранжементе то басы, то средние ноты, то верхи. Мало-помалу из этих импровизированных дополнений начала вырастать одна из тех превосходных транскрипций Листа, где так часто переложение фортепианное бывает неизмеримо выше самой музыки, составляющей предмет переложения. Лист импровизировал довольно долго. Когда он кончил, мы с Т. собрались уходить.

Лист удержал меня: «Ах да! Ведь мы сегодня увидимся еще у баронессы, не правда ли? Прежде чем идти к ней, зайдите ко мне, мы пойдем туда вместе. Ко мне придет еще Зарембский (один из самых видных учеников Листа). Мне хотелось бы еще при вас проиграть с ним вашу симфонию, прежде чем играть ее сегодня вечером, потому что»... Тут я не расслушал путем, что он сказал далее (Т. перебила каким-то вопросом). Я сказал, что зайду, и мы ушли. На дороге я спросил Т., что такое сказал Лист, когда мы уходили. — «Что ему хотелось пройти с Зарембским вашу симфонию при вас, прежде чем играть ее сегодня перед гроссгерцогом». — «Каким гроссгерцогом?» «Да ведь мы сегодня будем у баронессы М. с Листом?» — переспросил я Т.— «Ну да, разве вы не знаете, что сегодня великий герцог хотел быть у баронессы именно с тем, чтобы познакомиться с вами, лично. Лист ему об вас так много говорил, что гроссгерцог, узнав о вашем приезде в Веймар, просил Листа, чтобы он непременно познакомил его с вами: вот они и условились сегодня быть у баронессы М. Разве вы не слыхали? Затем-то она и телеграфировала вам, чтобы вы непременно были»...

Так и порешили. Около 8 часов я зашел к Листу. Зарембский был уже там, во фраке, белом галстуке, белых перчатках. Он с Листом проиграл мою симфонию: Лист в secondo, а Зарембский в primo. Сыграли черт знает как хорошо! Особенно скерцо — сущий огонь! Множество мелочей, которые у нас обыкновенно пропадают, выступали здесь ужасно рельефно. ... Мы ... отправились втроем к М. Она была еще одна и очень любезно встретила нас. Я разыграл комедию извинения, и все произошло, разумеется, так, как говорила T. «Vous êtes en voyage; du reste nous sommes ici à la campagne»[71], — засмеялась хозяйка. Минут через 10 раздался звонок. Баронесса, я и Лист встали: вошел гроссгерцог. Это был высокий, немолодой уже мужчина, в черном сюртуке, в белом жилете, светло-сиреневых перчатках и с цилиндром в левой руке. Баронесса представила ему меня. Он подал мне руку И сразу выгрузил целый запас любезностей, говоря, что он глубоко уважает весь наш музыкальный кружок, весьма любит нашу музыку, крайне интересуется нашей деятельностью, что до сих пор ему лично удалось только узнать одного Кюи (которого он называет «М-г Coui») и то мельком, в Байрейте, что он ужасно рад случаю познакомиться со мною и прочее и прочее. Я, разумеется, благодарил его. Затем все пошли в гостиную, где стоял рояль. С гроссгерцогом приехал какой-то excellenz [72] и какая-то придворная дама, которая весь вечер, даже за чаем и ужином, оставалась в перчатках и в шляпе (этикет это, что ли?). Начали с моей симфонии. Я стоял около рояля и ворочал страницы. Гроссгерцог сидел немного дальше у рояля, внимательно и серьезно слушал (переглядываясь с Листом), который так и кис от удовольствия при разных оригинальных и пикантных местах, перекидываясь торжествующими взглядами то со мною, то с гроссгерцогом, улыбаясь, кивая одобрительно головою и т. д. Когда кончили, гроссгерцог подошел ко мне, рассыпался в любезностях и даже распространился насчет разных деталей.

Затем гроссгерцог пожелал, чтобы я непременно поиграл ему еще что-нибудь из моей оперы. Нечего было делать: я сел и по требованию баронессы и Листа сыграл два хоровых нумера, хотя гроссгерцог и Лист хотели, чтоб я сыграл еще танцы. Лист и гроссгерцог расспрашивали меня много о частностях исполнения сценического, об оркестровке — словом, выразили большой интерес и жалели, что не могу произвести им вокальных нумеров. После этого, поблагодарив меня, гроссгерцог встал, подал руку баронессе; Лист подал свою придворной даме, и все отправились в столовую — к чайному столу. Возле баронессы по правую руку сел гроссгерцог, по левую Лист, по правую руку гроссгерцога — я; возле Листа — придворная дама; подле меня по правую руку exeellenz, возле него сын баронессы и Зарембский. Гроссгерцог все время разговаривал главным образом со мною, затем с хозяйкой дома. Он, видимо, старался показать мне свое знакомство с русскою музыкою и литературою, говорил без умолку, очень просто и очень любезно. После чая, тем же порядком, все перешли в гостиную. Зарембский превосходно сыграл фантазию своего сочинения, очень интересную и эффектную, a la Liszt. Затем гроссгерцог встал, сказав ему и Листу несколько любезностей, еще раз поблагодарив меня и наговорив кучу приятностей, в заключение протянул руку и сказал по-русски: «Прощайте, до сфи-да-ния», отчеканивая каждый слог. За ним вслед откланялся excellenz. После их ухода Зарембский еще превосходно сыграл фантазию на «Rheintöchter»[73] Иосифа Рубинштейна, очень блестящую и трудную. После этого мы двинулись домой: было 12 часов. Баронесса просила, чтобы я перед отъездом непременно побывал у нее. Проводив Листа до дому (он живет в двух шагах от баронессы), мы с Зарембским пошли домой.

На другой день я встал рано и пошел гулять... Ровнехонько в 11 был уже у Листа.

Многие, в том числе и баронесса, были уже там. Вскоре приехал и гроссгерцог. Он встретил меня уже как знакомого, спросил, как я провел ночь, где остановился в Веймаре и прочее.

Помещение Листа небольшое, и состоит всего из трех комнат, и то небольших. Поэтому в гостиной, где рояль и пианино, поместились только дамы и гроссгерцог. Мужчины оставались в соседней комнате. Тем не менее Лист, увидев меня, взял за руку и через спальню увлек в гостиную. «Vous serez mieux la bas!»[74] — сказал он. Начались занятия. Публики было так много, что не хватило стульев для всех. Мужчины большею частью стояли. Дамы сидели в шляпках, с зонтиками в руках. Мужчины бомондные, в том числе и гроссгерцог, были в черных сюртуках, со шляпою в руке и маленькою тросточкою, которую не выпускали из рук. Те и другие в перчатках. Не бомондные, как и аз многогрешный, были в самых разнообразных костюмах, пиджаках и прочее. Дамы, за исключением русских, то есть баронессы и Т., одеты были большею частью крайне безвкусно и нелепо, хотя многие очень щеголевато. Играли все ученики и ученицы Листа. Пели две барыни, довольно дрянно; аккомпанировал Лист. Аккомпанирует он превосходно. Matinée кончилось в 1 час. Пианисты и пианистки были, большею частию, очень сильные, хотя очень разнообразные. Т. занимала, разумеется, одно из самых видных мест на matinée. Она прелестно и с шиком сыграла две мазурки Шопена (из малоизвестных), которые приготовила к концерту в Киссингене. Scheuer, дилетантка из Дюссельдорфа, исполнила чистенько свой концерт Грига, причем Луттер изображал на пианино оркестр; Реннебаум (из Нюрнберга), пианистка, не обладающая очень сильною техникою, хорошо сыграла «Cloches de Geneve» и «Lorelei»[75] Листа; Луттер прекрасно исполнил «Dance macabre»[76] Сен-Санса в переложении Листа; Aus der Ohe очень юная, но сильная пианистка, с изумительно длинными ручными кистями и пальцами — бравурно сыграла трудную фантазию на «Дон-Жуана» Листа. Зарембский — также прелестно выполнил Rheintöchter Иосифа Рубинштейна, как и накануне. Вокальные нумера были: 2 дуэта Раффа и «На северном голом утесе» Листа. Репертуар, как видно, состоял главным образом из пьес новой фортепианной школы.

После matinée гроссгерцог снова подошел ко мне и, сказав, несколько любезностей, распростился со мною. Лист проводил всех гостей вниз, в сад, прощаясь с ними. Мы с Т. и 3[аремб-ский] отправились обедать в Hôtel de Russie. Оттуда я прошел к Т., где и пробыл до 4¹/₂. Затем мы пошли снова к Листу, так как он обещал мне дать свою фотографию. Лист только что встал (я писал, что он до этого часа отдыхает после обеда). Мы поболтали немного. Лист выложил мне на выбор целый ворох разных cártes-portraits[77], кабинетных портретов и прочее. Хотя там были и большие, но я их не взял, потому что они, по-моему, менее похожи на него; по крайней мере, я таким Листа не видал. Поэтому я предпочел взять маленький кабинетный портрет, поразительно похожий на него.

Когда я выбрал, Лист сделал на обороте очень милую надпись⁴. Кроме того, он подарил мне на память еще рукописный набросок одного варианта для конца своей «Divina Comedia»[78] с чрезвычайно красивыми, смелыми и оригинальными гармониями. Поблагодарив его за то и другое и распростившись с ним, я уехал обратно в Иену с тем, чтобы оттуда уже отправиться в Марбург и т. д.

21 июля в субботу, расставшись с моими будущими докторами философии, которые остались в Иене, я отправился в Марбург. Путь лежал через Веймар, и я не утерпел, остановился на сутки в этом городе, моем Венусберге, где роль Венеры играл седой Лист. Вспомнилось мне, что в этот день у Листа последний урок, завтра последняя matinée, после которой Maestro уедет в Рим, и весь кружок его разъезжается в разные стороны.

Идти к Листу было еще рано, и я отправился к баронессе М. Она сообщила мне, что в четверг Лист получил от Бесселя мои романсы и Вторую симфонию, вчера играл ее с баронессою в четыре руки, остался ужасно доволен и назначил играть ее завтра на matinée, куда хотел приехать и гроссгерцог. При этом она пригласила меня на вечерний чай, прибавив, что, кроме меня и Листа, никого не будет, с тем чтобы на досуге просмотреть втроем мои романсы. От нее я пошел к Листу на урок. Когда я вошел, Meister стоял у рояля и что-то толковал столпившимся около него ученикам. Увидав меня, он закричал: «Ah! Soyez le bienvenu, mon cher M-r[79]; a мы вчера играли вашу Вторую симфонию», и при этом высказал свое одобрение в самых веских выражениях. Урок прошел как обыкновенно, с тою разницею, что Лист сыграл à livre-ouvert[80] фуги Римского-Корсакова и вместе с остальными фортепианными вещами последнего, только что полученными, роздал их для разучивания ученикам своим. Нечего и говорить, что фуги были сыграны превосходно, свободно, вступления тем в новых голосах оттенялись с изумительною рельефностью. Урок кончился. Лист удержал меня: пришел Зарембский, с которым Лист хотел пройти Вторую симфонию к завтрашней matinée. Неугомонный Meister опять деспотически засадил меня за фортепиано с Зарембским, а сам слушал; когда дело дошло до andante и финала, он сказал: «Andante, vous le jouerez et puis je vous remplacerai; je ferai le final mieux que vous, n’est ce pas?»[81] — засмеялся Лист. Перед вступлением к финалу я встал. Лист сел на мое место и бойко, с огнем, с энергией и увлечением сыграл финал. После этого он перебрал мою симфонию по косточкам, останавливаясь с большим вниманием на различных подробностях гармонизации, голосоведения, формы и проч., которые он находил наиболее оригинальными, и я имел новый случай убедиться, с каким горячим интересом он относится к музыкальному делу вообще и к русскому в частности. Трудно представить себе, насколько этот маститый старик молод духом, глубоко и широко смотрит на искусство; насколько в оценке художественных требований он опередил не только большую часть своих сверстников, но и людей молодого поколения; насколько он жаден и чуток ко всему новому, свежему, жизненному, враг всего условного, ходячего, рутинного; чужд предубеждений, предрассудков и традиций — национальных, консерваторских и всяких иных.

Тем дороже мне было встретить его теплое сочувствие и слово одобрения, выраженное не в форме светской любезности или общих мест, но в виде простых, ясных, всегда мотивированных выводов из анализа вещи.

(От души жалею на этот раз, что поводом к беседе с ним служила именно моя вещь; это лишает меня возможности привести здесь его подлинные, характерные и пластические выражения ⁵.)

Вечером у баронессы М. таким же образом мы перебрали большую часть моих романсов. Лист заставил меня петь и объяснять ему текст, а сам аккомпанировал, анатомируя затем гармонию и даже декламацию. По поводу одного уже чересчур смело гармонизованного романса, который именно более других понравился баронессе, — Лист воскликнул: «Bah! ici Vous aurez la critique sûrement contre Vous; c’est un peu trop poivré!» — «C’est du paprika?»[82] — засмеялся я. «Non c’est du Cayenne!»[83] — рассмеялся Лист. Потом они толковали все с баронессой о том, кто бы у них мог спеть мои романсы, и просили меня перевести текст на немецкий язык. В заключение, разговаривая со мною о Дрезеке, Лист попросил баронессу сыграть одну из частей сонаты этого автора, а затем сел за рояль и сыграл остальные, обращая мое внимание на различные подробности оригинальной и красивой гармонизации.

На другой день, на matinée кроме множества фортепианной музыки появился еще отличный скрипач, француз Soret, который приехал в Веймар с тем, чтобы потом начать с Т. концертное путешествие по Германии и Австрии.

Когда очередь дошла до моей симфонии, то Лист, садясь с Зарембским за рояль, отыскал меня глазами в толпе и добродушно крикнул на всю комнату: «Ну уж вы простите, если я кое-где совру; я плохо вижу». Действительно, Лист даже и при помощи pince-nez плохо видит, и когда не знает вещи наизусть, то иногда ошибается в знаках; если это происходит не перед публикою, то он обыкновенно при этом сердится и с досадой схватит красный карандаш и тут же поставит чудовищной величины бемоль, диез или бекар. Эта matinée была последнею и продолжалась очень долго. Лист, по-видимому, был чем-то озабочен и несколько рассеян; оказалось, что в этот вечер должна была приехать в Веймар дочь его — Козима, с Вагнером, для того чтобы дня через два уехать вместе с Листом.

Распростившись с милым Maestro, я отправился сначала обедать в компании с Soret, Т. и 3., а потом к 3., который хотел мне показать свою крайне талантливую фантазию для фортепиано с оркестром и потолковать об оркестровке. Нужно заметить, что во время моих экскурсий в Веймар мне часто приходилось сходиться со многими Listianer и Listianerinen, так там называют листовскую молодежь. Все это большей частью народ простой, радушный, откровенный и подчас болтливый. От них я без всякой инициативы с моей стороны скоро узнал всю подноготную о Meister’e и его кружке. Узнал, например, что Лист вообще неохотно принимает новых учеников и к нему попасть нелегко; для этого необходимо, чтобы он или сам сильно заинтересовался личностью, или за нее ходатайствовали люди, которых Лист особенно уважает. Но раз допустивши кого-либо, он редко удерживается в тесных рамках исключительно преподавательских отношений и скоро начинает принимать близко к сердцу частную жизнь своих учеников; входит иногда в самые интимные интересы и нужды их как материальные, так и нравственные; радуется, волнуется, скорбит, а подчас не на шутку будирует по поводу их домашних и даже сердечных дел. И во все это он вносит столько теплоты, нежности, мягкости, человечности, простоты и добродушия! На моих глазах было несколько примеров подобных: отношений, которые заставляют высоко ценить Листа как человека. Как видно, ни годы, ни долгая лихорадочная деятельность, ни богатая страстями и впечатлениями артистическая и личная жизнь — не могли истощить громадного запаса жизненной энергии, которою наделена эта могучая натура.

Все это взятое вместе легко объясняет то прочное обаяние, которое Лист до сих пор производит не только на окружающую его молодежь, но и на всякого непредубежденного человека. По крайней мере, полное отсутствие всего узкого, стадового, цехового, ремесленного, буржуазного, как в артисте, так и в человеке — сказывается в нем сразу.

Но зато и антипатии, которые Лист возбуждает в людях иного закала, не слабее внушаемых им симпатий. По крайней мере, мне случалось встречать и у нас и в Германии немало людей, вовсе не музыкальных, путем даже не знающих, кто такой и что такое Лист, но которые чуть не с пеной у рта произносят это имя и с особенным злорадством пересказывают про него разные небылицы, которым подчас сами не верят.

Это было мое последнее свидание с Листом. Покидая Веймар— мой Венусберг, я, однако, не сразу оторвался от моей седой Венеры (разумей — Листа). Я попал в Марбург. Здесь жила, умерла и похоронена св. Елизавета, поэтический образ которой вдохновил великого Maestro. На месте, где она была похоронена, стоит один из самых изящных готических соборов. Видал я его и прежде, но тогда он говорил мне только об одной Елизавете. На этот раз с воспоминанием о ней связывалось воспоминание и о художнике, воспевшем ее. Женственный, светлый образ Елизаветы сливался для меня с величавою фигурой седого мастера. Да и немудрено. В них есть много общего: оба случайно родом из Венгрии, занесены судьбою к немцам, стали достоянием католической церкви, но во всем, что в них есть симпатичного, не видно ничего ни венгерского, ни немецкого, ни католического, а только одно общечеловеческое.

1881.

ВОСПОМИНАНИЯ О М. П. МУСОРГСКОМ

Первая встреча моя с Модестом Петровичем была в 1856 году (кажется, осенью, в сентябре или октябре). Я был свежеиспеченным военным медиком и состоял ординатором при 2-м сухопутном госпитале; Модест Петрович был офицером Преображенского полка, только что вылупившимся из яйца. Первая встреча наша была в госпитале, в дежурной комнате. Я был дежурным врачом, он дежурным офицером. Комната была общая; скучно было на дежурстве обоим. Экспансивны мы были оба; понятно, что мы разговорились и очень скоро сошлись. Вечером того же дня мы были оба приглашены на вечер к главному доктору госпиталя — Попову, у которого имелась взрослая дочь, ради которой часто давались вечера, на которые обязательно приглашались дежурные врачи и офицеры. Это была любезность главного доктора. Мусоргский был в то время совсем мальчонком, очень изящным, точно нарисованным офицериком; мундирчик с иголочки, в обтяжку; ножки вывороченные, волосы приглажены, припомажены, ногти точно выточенные, руки выхоленные, совсем барские. Манеры изящные, аристократические; разговор такой же, немножко сквозь зубы, пересыпанный французскими фразами, несколько вычурными. Некоторый оттенок фатоватости, но очень умеренной. Вежливость и благовоспитанность — необычайное. Дамы ухаживали за ним. Он сидел за фортепианами и, вскидывая кокетливо ручками, играл весьма сладко, грациозно и проч. отрывки из «Trovatore», «Traviata»[84] и т. д., и кругом его жужжали хором: «Charmant, délicieux»! [85] и проч. При такой обстановке я встречал Модеста Петровича раза 3 или 4 у Попова и на дежурстве, и в госпитале. Вслед за тем я долго не встречался с Модестом Петровичем, так как Попов вышел, вечера прекратились; я перестал дежурить в госпитале, состоя ассистентом при кафедре химии.

Вторая встреча была осенью в 1859 году, у бывшего адъюнкт-профессора Академии и доктора в Артиллерийском училище С. А. Ивановского. Мусоргский был уже в отставке. Он порядочно уже возмужал, начал полнеть, офицерского пошиба уже не было. Изящество в одежде, в манерах и проч. были те же, но оттенка фатовства уже не было, ни малейшего. Нас представили друг другу: мы, впрочем, сразу узнали один другого и вспомнили первое знакомство у Попова. Мусоргский объявил, что он вышел в отставку, потому что «специально занимается музыкой, а соединить военную службу с искусством—дело мудреное» и т. д. Разговор невольно перешел на музыку. Я был еще ярым мендельсонистом, в то же время Шумана не знал почти вовсе — Мусоргский был уже знаком с Балакиревым, понюхал всяких новшеств музыкальных, о которых я не имел и понятия. Ивановские, видя, что мы нашли общую почву для разговора — музыку, предложили нам сыграть в четыре руки. Нам предложили а-мольную симфонию Мендельсона. Модест Петрович немножко сморщился и сказал, что очень рад, только чтобы его «уволили от andante, которое совсем не симфоническое, а одна из ,,Lieder ohne Worte“[86], переложенная на оркестр, или что-то вроде этого». Мы сыграли первую часть и скерцо. После этого Мусоргский начал с восторгом говорить о симфониях Шумана, которых я тогда еще не знал вовсе. Начал наигрывать мне кусочки из Es-дурной симфонии Шумана; дойдя до средней части, он бросил, сказав: «ну, теперь начинается музыкальная математика». Все это мне было ново, понравилось. Видя, что я интересуюсь очень, он еще кое-что поиграл мне новое для меня. Между прочим я узнал, что он пишет сам музыку. Я заинтересовался, разумеется, и он мне начал наигрывать какое-то свое скерцо (чуть ли не B-dur’Hoe); дойдя до Trio, он процедил сквозь зубы: «Ну, это восточное!», и я был ужасно изумлен небывалыми, новыми для меня элементами музыки. Не скажу, чтобы они мне даже особенно понравились сразу; они скорее как-то озадачили меня новизною. Вслушавшись немного, я начал гутировать понемногу. Признаюсь, заявление его, что он хочет посвятить себя серьезно музыке, сначала было встречено мною с недоверием и показалось маленьким хвастовством; внутренно я подсмеивался немножко над этим, но, познакомившись с его «Скерцо», я призадумался: «Верить или не верить?»

[67]  Ну играйте же! иначе Лист на вас рассердится, я уж его знаю (франц.).

[68] Продолжайте (франц.).

[69] Ах, милый композитор! Так хорошо сочинил и не хочет сыграть! (франц.).

[70] Моя дорогая м-ль Вера! Сыграйте нам «Исламея». Вы увидите, как она его хорошо играет (франц.).

[71] Вы путешествуете; да, наконец мы ведь здесь —на даче (франц.).

[72] Превосходительство (франц.).

[73] «Дочери Рейна» (нем.).

[74] Вам там будет лучше! (франц.).

[75] «Женевские колокола» и «Лорелея» (франц.).

[76]  «Пляска смерти» (франц.).

[77] Фотографических портретов (франц.).

[78] «Божественная комедия» (итал.) — симфония «Данте».

[79] Добро пожаловать, дорогой мой господин! (франц.).

[80] С листа, без подготовки (франц.).

[81] Вы сыграете Andante, а затем я вас сменю, я ведь лучше вас сыграю финал, не правда ли? (франц.).

[82] Ба! Здесь критика, наверное, будет против Вас; здесь слишком много перцу! — Это паприка (суп из перца — франц.).

[83] Нет, это кайенский перец! (франц.).

[84] «Трубадур», «Травиата» (итал.).

[85] Очаровательно, прелестно (франц.).

[86] «Песня без слов» (нем.).