Критические статьи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1878.

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ЛИСТЕ[13]

(июнь — июль 1878 года)

Иена 3 июля 1877 года

Забравшись с моими будущими докторами философии в Иену¹, я поглощен был, понятно, интересами, не имеющими ничего общего с музыкою, и забыл даже думать, что в двух шагах от меня живет Лист. (Я разумею в Веймаре.) К тому же, уезжая из Петербурга, я слышал вскользь от Бесселя, что Лист должен быть в Ганновере. Вот сидим мы это 30 июня в ресторане и просматриваем газеты. Вдруг читаем, что 2 июля будет в Иенском соборе концерт духовной музыки. Большинство вещей новых, в том числе четыре листовских: «Benedictus» из «Krönungsmesse»[14] для скрипки с органом и фортепиано, «Ave maris stella»[15] для мужского хора с органом, «Ave Maria» Arcadelt’a [16], сделанная для органа Листом, и «Cantico del Soll» di San Francisco d’Assisi a 1224[17] для баритона соло, мужского хора, органа и фортепиано (из неизданных вещей Листа). Кроме этого много вещей интересных, из старых — Баха, Палестрины; из новых — Лассена и проч.; вдобавок ко всему курьез: похоронный марш Шопена (Adagio из его b-moll’ной сонаты), сделанный Листом для виолончели, фортепиано и органа. Как уже это попало в число церковных вещей — не понимаю. Разумеется, мы поспешили запастись билетами. При этом нам сообщили частным образом, что, по всей вероятности, Лист сам приедет в Иену послушать свои вещи, так как он теперь в Веймаре. Не желая упустить такого удобного случая познакомиться с Листом, чего мне давно хотелось, я порешил не откладывая, завтра же ехать к нему в Веймар. Нужно сказать тебе, что из Иены в Веймар — рукой передать, все равно что из Петербурга в Павловск. Вот на другой день, 1-го числа, в 11 ч. 51 м. я и прикатил в столицу гроссгерцогства Саксен-Веймарского.

Рассчитывая, что Лист, по немецкому обычаю, обедает в час, я положил сначала пообедать и уже после обеда идти на поиски за великим Maestro. Так и сделал. Вообрази курьез: кого ни спрошу—никто не знает, где живет Лист. Вижу наконец вывеску «Hôtel de Russie»[18]: ну, думаю, где стоит «Russie», там наверное обязаны знать все. Стремлюсь туда и натыкаюсь прямо на стереотипную фигуру оберкельнера с графской физиономией, английским пробором и толстым золотым перстнем (один из самых противных типов немецкого «человека»). Оберкельнер смерил меня своим оловянным взглядом, не одобрил, и на вопрос процедил сквозь зубы: «Bedauere sehr»[19] и проч. Я мысленно послал его к черту и отправился наудачу далее. Вдруг — о welche Wonne![20] передо мною Kunsthandlung[21], а в ней за стеклом торчит огромный Лист, фотографированный, разумеется. Ну, думаю, тут уже непременно знают, где он живет! Так и вышло: лаконизм оберкельнера с лихвою вознаградился потоком самых подробных указаний со стороны жиденькой немочки, которая, не ограничиваясь словесною инструкциею, проводила меня за двери и, мотая тоненьким пальчиком в воздухе, указывала направление: rechts, links[22], опять links, опять rechts («ты к швее-то не заходи»—как в «Женитьбе» Гоголя) и наконец-то immer grade aus[23]. Иду я направо, иду налево, к швее не захожу, наконец выхожу на Wielandsplatz, а тут как в наших сказках: одно распутье— дорога направо, дорога налево, а прямо-то «grade aus» и дороги нет, ее загородил огромный медный Виланд, с толстыми икрами и медным, неподвижным лицом. Кроме меня и его на площади никого нет; спросить не у кого; кругом точно вымерли все. Только где-то поблизости мелким бисером сыплются беглые фортепианные нотки. Впоследствии я узнал, что это играла моя компатриотка Т., которая как раз угодила нанять квартиру, против самой спины Виланда.

Я сунулся опять наудачу в боковые улицы, по направлению могучих икр медного поэта. Оказалось, что левая икра была обращена к Amalienstrasse, правая к Marienstrasse. Обе улицы вели к музыкальным знаменитостям: одна на кладбище к покойному во всех отношениях Гуммелю, другая — в парк, к живому во всех отношениях Листу.

По последней я и направился «immer grade aus!». Это была — Marienstrasse. Лист должен жить совсем на конце улицы, у парка. Оказалось, что и тут я ошибся домом. Спрашиваю: где живет Лист? — Какой Лист? Никакой Лист тут не живет! — Ну по близости нет ли? — Н... нет. Всё тут жильцы известные... Ана! Ана! Вот тут спрашивают какого-то (?) Листа,— крикнула краснощекая немка другой немке в том же доме. Вмешался длинный, неуклюжий немец: «Стойте! Вот тут напротив живет, кажется, какой-то доктор Лист». Иду напротив. Домик № 1 —17 — в три окна, крохотный каменный двухэтажный, угловой, белый, весь обвитый диким виноградом. С улицы хода нет. Железная решетка. Калитка ведет в садик — изящный чистенький, точно языком вылизанный. В саду гуляет какой-то господин в соломенной шляпе. — «Здесь живет Herr Doctor[24] Лист?» — «Здесь, но только теперь он обедает; после обеда ляжет отдохнуть и ранее 4 ¹/₂ часов его видеть нельзя». — «Тьфу ты пропасть! Какая досада!»— подумал я и от нечего делать пошел бродить по городу.

Времени было много, и я, в виде пролога к свиданию с великим современником, принялся электризовать себя воспоминаниями о великих покойниках по части искусства. А в Веймаре всего этого пропасть. Каждый уголок, каждая улица, каждая площадь говорит здесь о прошлом искусства — и хорошем прошлом!

Вот кладбище, в одном склепе с коронованными гроссгерцогами покоятся останки Гёте и Шиллера, в дубовых гробах, украшенных лавровыми венками; у гроба Шиллера, сверх того, серебряный венок — приношение гамбургских женщин, по случаю столетия годовщины дня рождения великого поэта.

Вот дом, где жил Гёте весь остаток своей долгой жизни, с 1776 года до 1832, то есть 56 лет. Вот маленький, простенький, старинной архитектуры домик; на дверях написано: «Hier wohnte Schiller!»[25] Тут он и умер в 1805 году, переселившись из Иены, где был профессором некоторое время. Тут же, за малую лепту, можно видеть и разные «реликвии» Шиллера, из тех, что по тарифам железных дорог значатся под именем домашних вещей.

А вот и всем известная бронзовая группа обоих поэтов, неразлучных и при жизни, и по смерти; не разлучаемых и в народной памяти — на пьедестале надпись: «Dem Dichterpaar Schiller und Göthe das Vaterland» [26]. Немецкие остряки не щадят, однако, этой памяти и называют группу ехидно — «Schulze und Müller» [27]. Вот домик Виланда, домик Гердера и бронзовые статуи их. Но эти разлучены; пьедесталы у них отдельные, стоят они на разных местах, и об них остряки ничего не говорят. Есть и домик Луки Кранаха; даже с его гербом. В гроссгерцогской библиотеке можно видеть и Chormantel[28] Лютера, и придворный костюм Гёте, и домашний халат того же Гёте, и многое другое в том же роде. Да всего не перечтешь. Электризоваться великими именами вообще я начал уже в Иене. Крохотный университетский город до того переполнен вещественными доказательствами пребывания в нем великих людей, что если бы, например, приезжий, пропитанный благоговением к великим именам, идя по улице, хотел, положим, плюнуть: некуда! остается плюнуть в платок. Около одного дома нельзя — тут жил Гёте; около другого нельзя — тут жил Шиллер, Гегель, Шеллинг, Окен, Фихте, Арндт, Меланхтон и проч. Я сам чувствовал себя сначала несколько неловко: потому — сразу попал под одну кровлю с Лютером. Великий реформатор жил как раз через стенку от меня. Рядом с домом, где я поместился, жили — с одной стороны, Гёте, с другой — Шиллер; напротив меня Гёте писал «Германа и Доротею»; недалеко от меня Шиллер писал «Валленштейна». Просто беда! — Чуть не на каждом доме дощечка с великим именем. Нужно, впрочем, признаться, что между последними есть и такие, память о которых сохраняется только потому, что они написаны на домах. Вообще страсть немцев увековечивать на домах имена великих жильцов приводит иногда к курьезам; например, в Бонне есть два дома в разных частях города и на обоих значится: «Здесь родился Бетховен!»

Проболтавшись по городу до 4¹/₂ часов, спешу в Marienstrasse, к заветной решетке. Вхожу в калитку. Гляжу — господина в соломенной шляпе нет, а сидят в саду две дамы. «Ist Herr Doctor zu sprechen?»[29] — собезьянничал я по-немецки. «О ja wohl! Oben, eine Treppe hoch!»[30] Ну слава богу! Я поблагодарил, подняв почтительно, по-немецки, высоко шляпу и направился «эйне треппе гох», а сам думаю: «Ну а вдруг это какой-нибудь вольнопрактикующий врач Лист?»

Не успел я отдать карточки, как вдруг перед носом точно из земли выросла в прихожей длинная фигура в длинном черном сюртуке, с длинным носом, длинными седыми волосами. «Vous avez fait une belle symphonie»[31] — гаркнула фигура зычным голосом, а длинная рука протянулась ко мне. «Soyez le bienvenu!» [32] И тут же в коротких, но сильных выражениях он успел высказать свое résumé относительно каждой из частей симфонии и показать мне, насколько эта вещь ему нравится и хорошо знакома в подробности.

Мускулистая рука крепко сжала мою руку, втащила в комнату и усадила меня на диван. Мне оставалось только откланиваться и благодарить. Величавая фигура старика, с энергическим выразительным лицом, оживленная, двигалась передо мною и говорила без умолку, закидывая меня вопросами относительно меня лично и музыкальных дел в России, которые ему, очевидно, недурно известны. Разговор шел то на французском, то на немецком языке, перескакивая ежеминутно с одного на другой[33]. Он много расспрашивал о Корсакове, о котором он очень высокого мнения: «М-г Rimsky — est un très grand talent!»[34] Рассказывал, между прочим, как ужасно провалился «Садко» Корсакова в первый раз в Вене; как А. Рубинштейн, дирижировавший тогда «Садко», привез Листу партитуру и сказал: «Эта вещь провалиласть у меня, но вам она, наверное, понравится». И «Садко» и «Антара» Лист ставит очень высоко. Расспрашивал о том, как исполнялся «Christus»[35] в концерте «Бесплатной школы»³. Когда я сказал, что «Stabat mater speciosa» [36], к сожалению, не могла быть исполненною с органом, а шла с фисгармоникою, — он сказал: «Тут есть громадные трудности; во втором издании я сделаю непременно иначе; нужно, чтобы орган прямо вступал с голосами и сопровождал их сплошь». — Я заметил, что Корсаков сделал особенную уловку... «Угадываю! — перебил Лист, — он заставил вступить орган немного раньше голосов; так? Я знаю, что значит дирижировать подобные вещи! Он поступил очень умно!» и т. д. Расспрашивая о Балакиреве, он сказал: «Жаль, что вы не слыхали, как у меня играет ваша компатриотка m-elle Vérà Timanoff вот эту вещь», и указал на весьма истрепанный экземпляр балакиревского «Исламея», лежавшего тут, так что, видимо, его только что играли. «У меня сегодня было matinée[37], и она как раз сегодня ее играла». (Как я потом узнал, Лист, заставляя ее играть эту вещь, шутя говорил: «M-elle Vera! Eh bien! Tranchez la question orientale à votre manière!»[38]) «Она играла „Исламея“ на последнем собрании у гроссгерцога,— прибавил Лист. — Вы знаете, что гроссгерцог хорошо знает ваши вещи и очень их любит. У нас в Германии их, разумеется, не гутируют.

Вы знаете Германию? Здесь пишут много; я тону в море музыки, которою меня заваливают, но боже! до чего это все плоско (flach)! Ни одной свежей мысли! У вас же течет живая струя; рано или поздно (вернее что поздно) она пробьет себе дорогу и у нас». Спрашивал о Кюи и др. Между прочим, говорил, что ему очень нравится трио Направника; что сначала, когда он читал его только в партитуре, оно показалось ему длинно и вяло, но когда он слышал его в исполнении, он нашел, что она прекрасно и эффектно сделано.

Из нашего разговора я заметил, что инструментальною русскою музыкою он интересовался гораздо более, нежели вокальною, что, впрочем, вполне понятно, так как русского языка он не знает. Но и вообще, как мне показалось, симфоническая, камерная и фортепианная музыка, по-видимому, интересуют его более, нежели оперная.

Когда я благодарил его за любезности, приходившиеся на мою долю, он с досадою перебивал меня: «Да я не комплименты вам говорю; я так стар, что мне не пристало говорить кому бы то ни было иначе, чем я думаю; меня за это здесь не любят, но не могу же я говорить, что пишут хорошие вещи, когда нахожу их плоскими, бездарными и безжизненными». Узнав, что я живу не в Веймаре, а в Иене, он сказал: «Ба! Значит мы с вами завтра увидимся?» Я, разумеется, отклонил какой бы то ни было визит с его стороны. «Ну вот что, tenez! Je vous invite demain à diner dans le Baeren (отель „Zum schwarzen Baercn“). Sie sind also mein Gast für Morgen; vergessen Sie es nicht»[39], — напомнил мне он на прощанье. Просить его играть я не решился: было бы слишком бесцеремонно.

Говорил он превосходно на обоих языках, свободно, бойко, с увлечением, быстро и много, как умеют говорить только французы. При этом он не сидел ни минуты на месте, ходил, жестикулировал и всего менее напоминал собою духовную особу. Рот его широко раздвигался и крепко захлопывался, громко отчеканивая каждый слог и напоминая мне несколько дикцию покойного А. Н. Серова. Высказав, что ему было нужно, он захлопывал рот окончательно, откидывал седую голову, останавливался и вперял в меня свой орлиный взгляд, как будто хотел сказать: «А ну-ка! Посмотрим, что ты мне теперь на это скажешь?» Впоследствии я видел, что у него есть еще другая манера говорить: едва шевеля губами, тихо, каким-то старческим и аристократическим говорком, напоминая мне дикцию другого покойника— H. М. Пановского.

Он так меня замотал, по твоему выражению, что, прощаясь, я даже забыл спросить его, какой это обед, на который он пригласил меня; в котором часу; нужно ли быть во фраке или нет. Обо всем этом я вспомнил уже на дороге из Веймара в Иену. Приехав туда, я нашел на станции А. и Г.[40] — моих будущих докторов философии, нетерпеливо ожидавших рассказа о свидании с великим Maestro и впечатлении, которое он на меня произвел.

На другой день меня взяло раздумье: «Как я пойду на обед? А ну как там дамы да бомонд? А у меня кроме дорожного платья ничего нет?» Я порешил извиниться перед Листом и не пойти вовсе. Но как и где это сделать? Очевидно, что Лист не остановится же в гостинице «Zum Bären»: он в Иене свой человек. Наконец мы втроем порешили отправиться в собор, в надежде, что так как концерт будет там, то, наверное, там знают, когда приедет Лист и где остановится. Пошли мы, собственно, зря, между прочим, наудачу. Подходим к собору — там гудит орган. Мимо нас прошмыгнул какой-то господин в маленькую дверь, боковую (главные двери были заперты). Мы за ним. Входим: нет почти никого, человек пять кое-где разместились по скамьям. Под старинными готическими сводами так и раскатывается d-moll’ная фуга Баха. Мы сели. Видим — народу прибывает понемногу. Чей-то зычный голос прокричал: «Na! jetz kann mann doch anfangen; rasch hinauf, die Herrn Sänger! Wir haben wenig Zeit; es muss noch einmal Alles durchgenommen bis der Meister noch nicht da ist!»[41] Оказалось, что мы случайно попали на репетицию концерта, который должен был быть еще в 4 часа вечера, а теперь был всего 11-й час утра. Можешь представить, с каким наслаждением мы, совсем неожиданно, выслушали почти весь концерт. Исполнители были превосходные; большею частью все придворные артисты Веймарской капеллы, солисты и придворные оперные певцы. Хор очень хороший — академического (университетского) общества пения «Pauliner», состоящего исключительно из студентов. На нас никто не обращал внимания; никто не приглашал, но никто и не гнал нас. Мимо нас таскали ноты, виолончели, скрипки; шмыгали оперные певцы. Вдруг около 12 часов все заполошилось, устремилось к двери с выражением напряженного внимания. «Der Meister kommt! Der Meister, der Meister ist da!»[42]

Распорядители концерта во фраках и белых галстухах забегали, засуетились. Двери распахнулись, и выступила характерная черная фигура Листа под руку с дамою; как я узнал впоследствии — баронессою М.[43] За ними следовала целая фаланга листовских учеников и учениц, правильнее учениц, потому учеников— всего был один — Зарембский, поляк, из Житомира, очень даровитый пианист. Вся эта юная толпа очень непринужденно и бесцеремонно вкатилась в собор и, треща на всевозможных языках, посыпалась по скамейкам. В этой толпе я увидал и нашу соотечественницу — m-elle Véra Т[44]. Лист, по-видимому, ее особенно жалует, потому, усаживаясь с баронессою М. и композитором Лассеном, он спохватился, где m-lle Vera, и видя, что она сидит в заднем ряду, без церемонии вытащил ее и посадил около себя.

Он слушал очень внимательно, хотя большею частью с закрытыми глазами. Когда дошла очередь до его вещей, он встал и окруженный распорядителями направился на хоры. Вскоре у дирижерского пюпитра показалась его большая, седая, смелая голова, энергическая, но спокойная и уверенная. Издали он очень похож на нашего Петрова — та же маститость, то же сознание, что он у себя дома везде, где он действует. Дирижировал он без палочки, рукою, спокойно, определенно и уверенно; замечания делал очень мягко, спокойно и коротко. Когда очередь дошла до вещей с участием фортепиано, он ушел в глубь хора и вскоре седая голова его показалась за роялем. Мощные круглые звуки рояля полились как волны под готическими сводами древнего собора. Играл он божественно! Что за тон, что за сила, что за полнота! Какое пианиссимо, какое morendo! Юноши мои так и кисли от восторга. Когда дошло дело до «Marche funèbre»[45] Chopin’a, очевидно было, что вещь эта вовсе не была аранжирована: Лист импровизировал партию фортепиано, в то время когда орган и виолончель играли по нотам; каждый раз при повторении он играл иначе, даже совсем не то, что прежде. Но что он сделал из этого! Уму непостижимо! Орган внизу тянет pianissimo аккорды и терции; фортепиано с педалью дает рр, но полные удары; виолончель поет тему. Эффект выходит поразительный: совершенно как будто отдаленный похоронный звон густых колоколов, из которых один ударяет прежде, чем другой перестал гудеть. Я никогда, нигде, ничего не слыхал подобного. Потом что за crescendo! Мы были на седьмом небе! Я только тогда вспомнил о намерении подойти к Листу и просить извинения, что не могу принять приглашение на обед, когда он уже уходил под руку с баронессою М., окруженный своим штатом юных пианистов, которые довольно бесцеремонно тормошили великого Meister’a, и хотя, видимо, очень ухаживали за ним, но без почтительного страха. Подойти к нему не было ни малейшей возможности, я решил проводить его «Zum Bären» и там fair mes excuses[46]. Проходя в двери, я был остановлен Т., которая очень радушно и ласково подбежала ко мне: «Лист сказал нам, что вы в Иене. Давно ли вы здесь?» и т. д. Я сообщил ей, между прочим, о намерении уклониться от обеда. «И думать не смейте! Вы ужасно обидите Листа! Он на вас рассчитывает и еще в Веймаре объявил нам всем, что вы обедаете у него сегодня. Идите за мной!» Прежде чем я успел сказать ей что-либо, m-lle Véra схватила меня за руку и втащила в пестрый кружок ее подруг: вот это самый и есть Herr N.; mein Landsmann[47], — представила она меня.

«До обеда далеко, обед в 2 часа еще, Meister пошел отдохнуть немного, пойдемте есть вишни пока!» Пестрая толпа высыпала на улицу, потащила меня за собою. Мы, как мухи, облепили чье-то крыльцо, мигом расхватали вишни у стоявшей тут же торговки. Меня поместили между Т. и какой-то очень милой пианисткой из Дюссельдорфа; рассыпав вишни на бумагу на коленях, они бесцеремонно пригласили меня к участию: «Helfen Sie doch!»[48] На вишни все накинулись как школьники, барышни смеялись и трещали на всевозможных языках. Я точно сто лет был знаком с ними. Наконец пора была идти в отель «Zum Bären», который был очень недалеко. В отель пришли мы, однако, слишком рано. Там было отведено особое помещение для нас, пока готовили стол в Speisesall’e[49]. Барыни без церемонии начали прихорашиваться перед зеркалом и даже пошли подпудриваться. «Der Meister ruht noch! Der Meister ist noch nicht da»[50],— слышалось кругом.

Наконец пробило два часа, все двинулись в столовую. Стол был сервирован прекрасно, убран цветами и т. д. Лист пришел с распорядителями и с неизбежною своею дамой — баронессой М., композитором Лассеном и еще кое-кем. Увидев меня, он закричал: «Ah! soyez le bienvenu!»[51] и сейчас же начал меня знакомить с баронессой, Лассеном, своим другом — Justizrath[52] Гилле, главным распорядителем. Мне уже было резервировано место за столом. Лист сидел на конце, во главе стола, я возле Листа по левую руку; по правую сидела напротив меня баронесса. Она вступила сейчас же со мною в беседу, наговорила любезных вещей и сообщила, что она с Листом играла мою симфонию у гроссгерцога два дня тому назад; симфонию и она и Лассен знают, очевидно, очень подробно. Лист был очень любезен, весел и разговорчив; подливал соседям вино и т. д. Главным предметом разговора была опять-таки русская музыка, которою баронесса интересуется, по-видимому, не менее Листа. Говорили на этот раз много о русских операх: «Руслане», «Юдифи», «Маккавеях», «Псковитянке», «Каменном госте», «Ратклифе» и их авторах, об «Антаре» Корсакова, «Ромео и Джульетте» Чайковского... и многом другом, что в Веймаре известно...[53]

«Restez-vous longtemps a Jena? — сказал, между прочим, Лист. — Eh bien, je vous prends par le collet; venez me voir encore à Weimar; nous ferons votre symphonie ensemble»[54]. Я пояснил, что я не пианист и не могу играть с ним. «Eh bien, c’est madame la baronne, qui voudra bien jouer la symphonie avec m-r Lassen.— Avez-vous un bon éditeur?[55] Постойте, я вам представлю Канта, моего издателя из Лейпцига, il pourra vous être utile, tenez!»[56] Он позвал Канта и представил его мне. Обед прошел оживленно и весело. Возле меня сидела по другую сторону придворная певица Анна Lankow, очень милая, бойкая и веселая; я ей передавал кушанья, и мы подливали друг другу вино. После обеда Лист пошел отдохнуть. Баронесса тоже исчезла. Мы еще поболтали малость и отправились гурьбою в собор. Я хотел, по немецкому обычаю, заплатить за обед; оказалось, что Лист уже заплатил за всех и не велел принимать ни от кого платы. В соборе я уже поместился не на взятом мною месте, а в листовской компании. Имя Листа не стояло на афише в ряду исполнителей. Когда я спросил его, кто же будет играть фортепианную партию, он замялся как-то и схитрил: «C’est... Naumann... bon pianiste!»[57] И это, разумеется, была неправда. Мы с А. и Г. отлично видели за фортепиано седую, типичную голову Листа. Марш Шопена и на этот раз он играл опять-таки по-новому, не так, как на репетиции; очевидно, то была новая импровизация. «Посмотрите! Вот так он всегда делает; никогда не скажет, что это он играет, чудак!» — сказала Т. После концерта, когда гроссгерцог, поговорив с Листом, уехал, публика бесцеремонно обступила Листа и рассматривала его без стыда, в том числе и мои юноши, которые как-то очутились у него под самым носом. В это время ко мне подбежал Гилле с приглашением отправиться после концерта к нему, где соберется вся листовская компания. И вот все мы гурьбою двинулись по направлению к дому Гилле, который живет относительно далеко от собора. Лист шел впереди, под руку с своею неизменною дамою; затем я под руку с Гилле; Лассен, артисты и весь штат учениц Листа. Густая толпа публики, несмотря на дождь, накрапывавший порядочно, провожала нас. Прохожие — солдаты, студенты, купцы, офицеры, дамы и проч.— при встрече с Листом останавливались и почтительно раскланивались. Мои юноши без зазрения совести шли чуть не рядом с Листом и продолжали его рассматривать. Подходя к дому Гилле, заслышали уже чад от жарящихся Bratwürstchen. «Wir sind schon da! Es richtet schon nach Bratwürstchen»[58], — загудели молодые ученицы, и вся толпа ввалилась гурьбой в сад Гилле, где действительно застилало дымом от колбас, которые жарились на открытом огне. Вход был убран цветами. Гилле в отчаянии размахивал руками: «Alles ist verloren! Wir kriegen Regen!»[59], а закуска была приготовлена в саду! Действительно, пошел дождь сильнее. Все поразбрелись по беседкам и перенесли туда столы. Я расположился с баронессою, которая много беседовала со мною. Она очень простая, умная, милая женщина. «Если вы хотите послушать Листа, — сказала она, — приходите всего лучше ко мне. Он иногда капризничает; Вы не можете заставить его играть, а я всегда сумею сделать это. Кроме таких-то и таких-то дней, я всегда дома. Venez quand vous voulez; vous serez toujours le bienvenu»[60]. Я, разумеется, поблагодарил за любезность и сказал, что непременно воспользуюсь приглашением.

Наконец Листу и его спутникам настала пора возвратиться в Веймар. Все направились на станцию железной дороги. Лист был сильно утомлен и вдобавок страдал, по-видимому, болью в желудке: катар желудка — его обычная болезнь. Он как-то вдруг осунулся. Баронесса, Лассен и Гилле уложили его в вагоне 1-го класса, и он заснул. Между тем произошли неожиданные курьезы: не хватило места для всей компании; хотели прицепить новый вагон. Опять вышла какая-то неурядица... Наконец оказалось, что где-то на дороге соскочил с рельса вагон и пришлось иенскому поезду простоять на станции около полутора часов. Компания, сильно умаявшаяся, приуныла сначала, потом все пошло по-старому: расселись пить пиво и прочее, болтали, смеялись. Лист спал в вагоне глубоким сном. Наконец поезд тронулся и мы распрощались.

Иена, 12 июля

1877 года

Я тебе писал раньше, что получил приглашение от баронессы М., которая хотела устроить так, чтобы я мог наслушаться Листа со всем комфортом. Вскоре я получил приглашение, через Гилле, быть у Листа в воскресенье на matinée. Затем узнал, что Лист в субботу едет в Берлин. Рассчитывая, что едва ли он может иметь matinée в воскресенье, когда только в субботу отправляется в Берлин, — я вместо воскресенья решил быть у Листа в понедельник, помня, что это у него свободный день. Вот в понедельник— с утренним же поездом я и покатил в Веймар. К Листу было еще рано, и я направился к m-lle Vera, которая еще в Иене взяла с меня обещание быть у ней. «Что же это вы не были вчера на matinée? — был первый вопрос ее. — А как вас ждали! Как Лист вас ждал! Он уверен был, что вы непременно будете! А как он хорошо играл вчера! И мы как хорошо играли!» Так мне сделалось досадно! Но делать нечего — не поправишь! Я просидел у m-lle Vera до 2 часов. Она мне много и хорошо играла: сыграла весь репертуар пьес, которые должна была играть в концерте в Киссингене в пятницу. От нее я узнал неожиданным образом, что урок Листа, то есть занятия с учениками, перенесены в виде исключения на понедельник. Ну, думаю, тем лучше, пойду к Листу в часы занятий его с учениками, посмотрю, как он занимается с ними. Нужно заметить, впрочем, что он никого не пускает к себе в часы занятий. Пообедав, я отправился с визитом к баронессе М. потому, что к Листу все еще было слишком рано.

«Ах, как жаль, что вы не были вчера у Листа на matinée, он очень ждал вас! Гилле известил нас, что вы непременно будете!»— были первые слова баронессы. Она женщина очень милая, простая, очень хорошо образованная и музыкальная. Говорили мы на этот раз о самых разнообразных вещах: о «Нови» Тургенева, о позитивизме, дарвинизме, Геккеле, философии Шопенгауэра, фортепианном переложении «Антара» Корсакова, которое лежало раскрытым на рояле, о Вагнере, о веймарских художниках... Проболтав с нею более часа и получив приглашение на вечерний чай — с Листом, я откланялся. Прихожу к Листу в 4¹/₂ часа, и следуя советам М., велел доложить, что я такой-то, приехавший нарочно из Иены, к занятиям Листа с учениками. Без этого, по словам М., человек Листа, иногда от избытка усердия, категорически отказывается даже доложить Листу о приезде в подобные часы. Вхожу. Какой-то голландский пианист (Кунен) играет пьесу Таузига. Лист стоит около рояля. Человек 15 окружают рояль. «Ah, vous voilà enfin»[61], — закричал мне седой Meister. «Дайте же мне вашу руку! Что же это вы не были вчера? А Гилле уверил меня, что вы непременно будете». Мне было ужасно досадно. «Я показал бы вам, что еще недурно играю сонату Шопена с виолончелью и проч.» Далее он рекомендовал мне своих учеников: «Это все знаменитые пианисты, если не в настоящем, то в будущем, непременно». Толпа беззастенчиво расхохоталась. Я тут встретил почти всех тех, с которыми уже познакомился в Иене, в день концерта. «А мы совсем неожиданно перенести на сегодня». Все засмеялись опять. «Однако за дело, kleine m-elle Véra[62], которая со мною делает все, что хочет: захотела, чтобы урок был сегодня, — нечего делать, должен был перенесли урок на понедельник, — сказал Лист, — а всему виною господа! Г. N — сыграйте-ка нам!..» Прерванные занятия продолжались. Лист останавливал иногда учеников и учениц, садился сам, играл и показывал; делал разные замечания, большею частью полные юмора, остроумия и добродушия, вызывавшие обыкновенно добрый смех даже со стороны того, кому делал замечание. Он не сердился, не горячился; ученики не обижались. «Versuchen Sie es einmal à la Véra zu spielen»[63], — говорил он иногда, желая кого-либо заставить прибегнуть к мошеннической уловке, употребляемой Т., чтобы вывернуться из затруднения во всех случаях, где ее миниатюрные ручонки оказывались слишком маленькими. Он добродушно смеялся, когда попытка не удавалась. Если кто-нибудь говорил, что он не может сыграть того-то и того-то, Лист усаживал его все-таки за рояль, прибавляя: «Nun zeigen Sie uns, wie Sie das nicht können»[64]. Во всех своих замечаниях он был, при всей фамильярности, в высшей степени деликатен, мягок и щадил самолюбие учеников. Когда дошла очередь до Т., он заставил ее сыграть Es-dur’ную расподию, которую она приготовила к концерту в Киссингене. Сделав ей несколько мелких, но очень дельных замечаний, он сел за рояль и наиграл своими железными пальцами некоторые места. «Это должно быть торжественно, как триумфальное шествие!» — воскликнул Лист, вскочил со стула, подхватил Т. под руку и начал шагать величественно по комнате, напевая тему рапсодии. Все снова рассмеялись. Когда Т. сыграла с огнем, с соблюдением самых тонких оттенков, Лист обратился ко мне и сказал: «Das ist doch ein famoser Kerl, die kleine Véra»[65]. «Если Вы так же сыграете в концерте,— обратился он к Т., — то знайте — какие бы овации Вам ни выпали на долю, все это будет меньше того, чего вы стоите!» Слезы радости навернулись на раскрасневшемся лице девушки. За нею последовали опять другие ученики и ученицы... Замечу кстати, что между ним и его учениками отношения какие-то патриархальные; ужасно простые, фамильярные и сердечные, нисколько не напоминающие обыкновенные, формальные отношения учеников к профессору; это скорей отношения детей к отцу или внучат к дедушке. Ученицы, например, без всякой церемонии целуют иногда у него руку, и он к этому до того привык, как видно, что не находит тут ничего странного. Он их целует в лоб; треплет по щеке и по плечу; подчас ударит по плечу и довольно крепко, заставляя обратить внимание на что-либо. При всем добродушии в замечаниях его проскальзывает иногда некоторое ехидство. Особенно он, по-видимому, любит пройтись насчет Л.[66] «Ах, не играйте так! Играйте вот как! — показал он одной ученице. — Так только играют в Лейпциге, — прибавил он, — там пояснят вам, что это чрезмерная секста, и воображают, что этого довольно, а как ее сыграть — путем никогда не покажут!» Или: «В Лейпциге нашли бы, что это очень мило», — заметил он по поводу довольно бесцветно и дрянно выполненного места из шопеновского этюда. Нужно заметить, что Лист никому ничего не задает сам, а предоставляет каждому выбирать, что ему угодно. Впрочем, ученики всегда спрашивают предварительно: приготовить ли им такую-то или такую пьесу, потому что случается, что, когда начнут играть что-нибудь не нравящееся ему, он остановит без церемонии и скажет: «Бросьте, что вам за охота играть такую дребедень!» Собственно на технику, постановку пальцев и прочее он обращает ужасно мало внимания, а главным образом упирает на передачу выражения, экспрессию. Впрочем, за редкими исключениями, у него все ученики владеющие уже хорошо техникою, хотя учившиеся и играющие по разным системам. Собственно своей, личной манеры Лист никому не навязывал. Кстати об его игре: вопреки всему, что я часто слышал о ней, меня поразила крайняя простота, трезвость, строгость исполнения; полнейшее отсутствие вычурности, аффектации и всего бьющего только на внешний эффект. Темпы он берет умеренные, не гонит, не кипятится. Тем не менее энергии, страсти, увлечения, огня— у него бездна. Тон круглый, полный, сильный; ясность, богатство и разнообразие оттенков — изумительные.

[13]  Воспоминания эти — выборка из частной переписки, не предназначавшейся вовсе для печати и касавшейся многого другого, помимо отношений моих к Листу. Многое пришлось сократить, многое вовсе выпустить. Этим объясняется неполнота, отрывочность, разрозненность и некоторая беспорядочность в изложении.— Примеч. А. П. Бородина.

[14]   «Благословен» из «Коронационной мессы» (лат.).

[15]   «Здравствуй, звезда морская» (лат.) — католический гимн.

[16] «Здравствуй, Мария» (дат.) Аркадельта (ок. 1505—1568).

[17] «Песнь Солнца» Франциска Ассизского, сочиненная в 1224 году (лат.).

[18] Гостиница «Россия» (франц.).

[19] Очень сожалею (нем.).

[20] О, какое блаженство (нем.).

[21] Художественная торговля (нем.).

[22] Направо, налево (нем.).

[23]  Все прямо (нем.).

[24] Господин доктор (нем.).

[25] Здесь жил Шиллер (нем.).

[26] Двум поэтам — Шиллеру и Гёте — отечество (нем.).

[27] Староста и мельник (нем.).

[28] Стихарь (нем.) — вид церковной одежды.

[29] Можно ли переговорить с господином доктором (нем.).

[30] Конечно. Вверх, один пролет лестницы (нем.).

[31]  Вы сочинили прекрасную симфонию (франц.) 2.

[32] Добро пожаловать (франц.).

[33] Самой сущности разговора в подробности — не привожу частью потому, чтобы не утомлять внимания читателей музыкальными частностями, могущими интересовать только специалистов; частью потому, чтобы «гусей не раздразнить», Ибо я имел здесь случай лично увериться, что интерес и симпатии Листа выпадают несомненно на долю тех, молодых еще элементов русской музыки, которые у нас не пользуются сочувствием большинства и против которых раздражение еще не улеглось ни в печати, ни в публике. Наконец, частью потому, что многое здесь касается прямо меня лично. — Примеч. А. П. Бородина.

[34] Господин Римский — очень большой талант! (франц.).

[35]   «Христос» (лат., оратория Листа).

[36] «Молитва скорбящей матери» (лат.).

[37] Музыкальное утро (франц.).

[38]  М-ль Вера! Разрешите-ка восточный вопрос по вашему методу (франц.).

[39] Слушайте! Я приглашаю вас завтра на обед у «Медведя» (гостиница «У черного медведя»). Итак, завтра вы мой гость, не забудьте этого (нем.).

[40] Здесь и всюду далее под инициалом А. подразумевается А. П. Дианин, под инициалом Г. — М. Ю. Гольдштейн.

[41] Ну! Теперь уже можно начинать; поднимайтесь скорее сюда, господа певцы. У нас есть немного времени; нужно еще раз все прорепетировать, пока еще не прибыл маэстро! (нем.).

[42] Маэстро приехал! Маэстро, маэстро здесь! (нем.).

[43] Под инициалом М. здесь и далее имеется в виду О. А. Мейендорф (Горчакова).

[44] Под инициалом Т. здесь и далее имеется в виду В. В. Тиманова.

[45] «Похоронный марш» (франц.).

[46] Принести извинения (франц.).

[47]  Господин N., мой земляк (нем.).

[48]  Помогайте же! (нем.).

[49]  Столовая (нем.).

[50]  Маэстро еще отдыхает! Маэстро еще нет! (нем.).

[51]  А! Добро пожаловать! (франц.).

[52]  Советник юстиции (нем.).

[53] Передавать подробности считаю неудобным, так как и Лист и баронесса высказывались весьма откровенно и разговор имел характер совершенно интимный. — Примеч. А. П. Бородина.

[54] Долго ли вы пробудете в Иене?... Ну так я вас хватаю за шиворот; приезжайте еще раз в Веймар повидаться со мною; мы сыграем вместе вашу симфонию (франц.).

[55]  Ну хорошо, в таком случае баронесса не откажется нам сыграть вашу симфонию с г. Лассеном. — Есть ли у вас хороший издатель? (франц.).

[56] Может быть, он вам окажется полезным, поверьте мне! (франц.).

[57] Это Науман... хороший пианист (франц.).

[58]  Мы уже пришли! Уже чувствуется запах жареных сосисок (нем.).

[59] Все потеряно, сейчас пойдет дождь (нем.).

[60] Приходите когда хотите, Вы всегда будете желанным гостем (франц.).

[61]  А, вот вы наконец (франц.).

[62] Маленькая м-ль Вера (нем.).

[63] Попробуйте-ка сыграть, как Вера (нем.).

[64] Ну, покажите нам, как Вы этого не можете (нем.).

[65] Славный малый эта маленькая Вера (нем.).

[66]  Под буквой Л. тут подразумевается лейпцигская музыкальная школа.