Я отошла от окна, когда муж с Анфисой находились как раз в районе расположения штыря. Вдруг снаружи раздался леденящий душу звук. Мои колени подкосились, потому что я безошибочно узнала голос. Анфиса! Безусловно, вопила она.
Было понятно, что с девочкой что-то случилось, но мне и в голову не могло прийти то, что произошло на самом деле.
Сармат в тот же миг оказался в зале и бросился к окну. Он встал передними ногами на подоконник и полными ужаса глазами всматривался вниз. Кобель тоже узнал, кто кричит.
Из спальни к нам примчался Наян. Он остановился позади Сармата и вопросительно всматривался в его спину: «Что с Анфисой?» Испуг и паническое отчаяние запечатлелись на морде Наяна.
Я прыгнула к окну и увидела, как супруг присел на корточки и тянет на себя Анфису, а та держит в пасти конец штыря, словно не желает выпустить, и одновременно голосит на весь двор и округ. Прошли секунды или доли секунд, и муж сдернул Анфису со штыря. Он схватил ее на руки и прижал к себе, но Анфиса не умолкала. Муж побежал с девочкой к подъезду. Мамы в тот день с нами не было, и хорошо, а то я не поручилась бы за ее стареющее сердце.
Даже оказавшись в квартире, Анфиса продолжала орать. Я раскрыла девочке пасть и взглядом вперилась в нёбо. Крови не было, но на нёбе девочки — в месте былой припухлости, превратившейся когда-то в смертельную саркому, только в зеркальном отражении, а именно с другой стороны щипца — от воздействия кончика штыря появилась небольшая вмятина. И опять рядом с прорезающимся новым зубом. По форме и размерам вмятина соответствовала бывшему наросту. Но теперь вместо нароста я увидела ямку, что тоже было очень плохо. Травматическое сдавливание мягких тканей в дальнейшем могло вызвать непредсказуемые последствия. Настала моя очередь орать. Я взвыла внутренне: «Неужели опять?!» Мысленно раздавливая каблуком страшный посыл мозга, будто уничтожая ядовитого гада, я истребляла малейшую вероятность повторения кошмара.
Я застыла в исступлении. Слух улавливал слова мужа. Всхлипывая, он оправдывался.
Внезапно заручившись возникшей внутренней уверенностью и взяв себя, наконец, в руки, я твердо завила, что ничего страшного не случилось и все заживет. Анфиса моментально смолкла, а супруг принялся тискать девочку в объятиях. Обнимая Анфису, он уговаривал ее перестать доказывать, что она — та самая Анфиса. Анфиса, которая пришла.
Виной всему были мы — недоверчивые, духовно нестабильные существа. Одним словом — люди. Мы противоречивы, всегда двусмысленны, не способны просто верить. Мы выискиваем и жаждем свидетельств веры, потому что души наши приземлены. И Создатель шлет нам вещие подтверждения. Поначалу благие, что вызывают душу на полет. Если же душа не откликается и не устремляется навстречу небесному добру, то получает другие свидетельства, но те уже принимают форму страданий во имя веры. Одно утешительно: выбор всегда остается за человеком. Сомневаться и вопрошать, терзаться и нудить, либо преодолевать и воспарять, радоваться и верить — решать ему.
Получив последнее предупреждение, мы восприняли его правильно: стали радоваться и верить. Миновало три дня, и с нёба Анфисы исчезла вмятина — как будто ее там и не было, — а присмиревший муж признался мне по секрету, что окончательно поверил в Анфису. Он воспарил…
Веха. То была веха, после которой Анфиса обрела душевный покой в своей второй жизни. Впредь все ее былые манеры и выходки, повторяемые изо дня в день, воспринимались и истолковывались нами как само собой разумеющиеся, присущие Анфисе от ее сотворения.
В ближайшие после истории со штырем выходные, мы с мужем прогуливались по полю. Анфиса и Наян рыскали впереди. Вдруг над ними появились две белоснежные птицы — голубь и голубка. Голуби летали над борзыми низкими кругами. Непривычным было присутствие в поле белых голубей. В прилегающих к городу оазисах нетронутой природы бытуют обычно сизые, дворовые, или же серенькие дикие голуби (горлицы). Я подумала, что белая чета похожа на ангелов, оберегающих нынешний союз Анфисы и Наяна. Супруг озвучил мои мысли. Голуби-ангелы были для нас воплощением соединившихся в нашем миру душ брата и сестры.
Муж не заметил в птицах никаких особенностей, а я не стала акцентировать его внимание на том, что увидела. У белых голубей были неземные глаза. Большие, с продолговатым миндалевидным разрезом, с роговицей рыжего цвета и такими же ресницами, они напоминали человеческие. Но их взор говорил об ином. Когда-то я видела эти глаза. Взгляд — всеведущий, бесстрастный, справедливый.
Точно такие глаза были в моем видении у неземного человека, который вынес вердикт о неизбежной смерти Анфисы и нашем с ней последующем воссоединении на земле. Этот — похожий на человека, но стоящий неизмеримо выше в иерархии мира — индивид, наделенный велениями Творца, явил тогда свое прекрасное лицо с безупречными чертами и неземной красоты глазами.
Белые ангелы в голубином обличии кружили впереди Наяна и Анфисы на протяжении всей прогулки, символизируя их хранимый от опасностей жизненный путь.
После исполнения девочке четырех месяцев, у нее, как и у всех борзых, пошел стремительный рост. Она быстро увеличивалась в длину и высоту. Анфиса, еще недавно едва достающая спиной до сидения дивана, теперь возвышалась над ним животом. Новый рост позволил девочке вернуться к своей стародавней манере: присаживаться на диван, свешивая задние ноги, а передние упирать в пол. Так делала одна Анфиса. Нам нравилось видеть ее в этой сидячей, потешной, почти человеческой позе. Когда вторично подрастающая Анфиса впервые присела на диван, все домочадцы обрадовались, что снова могут наблюдать излюбленную манеру любимейшей борзой. Мы смеялись и обнимали девочку, а она, понимающе улыбаясь, вдобавок прилегла, как барынька, на локоток…
Начиная с пяти месяцев, Анфиса возобновила многие свои давние привычки, столь милые моему сердцу.
Она переживает за меня, когда я купаюсь. Дверь в ванную комнату прикрывается только наполовину, чтобы девочка видела меня и могла войти в любой момент. Иначе же своими орлиными когтями она с остервенением скребется в дверь, пока я не открою. Анфиса полагает необходимым следить, чтобы в ходе купания я не утонула. Она лежит напротив приоткрытой двери, тяжело вздыхает и не спускает с меня глаз. Периодически девочка подходит к ванне, целуется со мной и возвращается к своей наблюдательной позиции. Когда купание заканчивается, а я оказываюсь стоящей на кафельном полу, Анфиса резво вскакивает с охранного места и с веселой улыбкой убегает. Она спешит сообщить кобелям радостную весть: «Хозяйка благополучно покинула ванну — опасность миновала!»
Как и в незапамятные времена, Анфиса тщательно исследует содержимое покупок, поочередно погружая в сумки и кульки голову. Иногда в высунувшейся пасти бывает зажат съестной продукт, заинтересовавший девочку, и она демонстративно выплевывает его себе под ноги. Анфиса неизменно получает кусочек от понравившегося продукта из наших рук.
Девочка, как и раньше, не оставляет без внимания мои обновки. Я верчусь перед зеркалом, а она наблюдает с философской ухмылкой: «Слаб и зависим человек — сколько ж вещей ему надобно! То ли дело собака — одна шубка, и довольно. Помоют, причешут и опять как новая».
Я читаю мысли Анфисы и стеснительно прячу взгляд. Извиваясь, как змейка, и приветливо помахивая правилом, Анфиса подходит ко мне, с серьезным видом обнюхивает новую вещь и одобрительно заглядывает в глаза: «Добротно, красиво, тебе идет. Не думай, что я не рада. Мне всегда приятно, когда тебе хорошо!» Девочка подает лапку: она извиняется за свои мудрствования, которыми вогнала меня в краску. Я целую ее лапку, и ощущаю запахи степи, полевого разнотравья и пыли проселочных дорог.
С полугода Анфиса повиливает при ходьбе бедрами, и мы, как в минувшие времена, засматриваемся на ее кокетливую походку.
Ни Наян, ни Сармат опять не могут угнаться за Анфисой. Сармат злится, а Наян невозмутимо созерцает полеты сестры над землей и только делает вид, что пытается ее догнать. На самом деле ему достаточно того, что единоутробная душа возлюбленной сестры существует в земном теле и находится рядом с ним.
Зимой пришло время очередной прививки, и я пригласила к Анфисе ветеринара — того, который долгих восемь месяцев пытался спасти мою ушедшую девочку. Кого же еще я могла пригласить к Анфисе! В нескольких предложениях по телефону я поведала ему, что он вызывается к вернувшейся Анфисе. Меня не тревожило, как отнесется наш Айболит к моим словам, поскольку была уверена: если он приедет, Анфиса сама ему покажет, кто она такая.
Наш ветврач сказал, что прибудет непременно. Во время того телефонного разговора он очень сожалел, что годом раньше не помог Анфисе в ее последний, мучительный день. Я чувствовала, что сожалеет он искренне и впредь не оставит нас в беде.
На этот раз ветеринар прибыл без задержки. Когда он вошел в квартиру, то на секунду лишился дара речи. Из прихожей наша кухня полностью просматривается, и ветеринар моментально увидел сидящую к нему спиной и свесившую к полу хвост белую борзую. Собака сосредоточенно разглядывала улицу через окно девятого этажа и в басовых интонациях отрывисто поругивала кого-то там внизу.
За восемь месяцев лечения моей ушедшей девочки наш ветврач неоднократно наблюдал, как, свесив правило, Анфиса сидит в кресле у окна и через стекло поругивает вечно гоняющихся за проезжающими по прилегающей дороге машинами и дурных, на ее взгляд, стояночных собак.
Мужчина запнулся, будучи не в силах оторвать глаз от столь знакомого видения.
Собравшись с духом, он вымыл руки, подошел к Анфисе и попытался погладить белоснежную борзую по голове, но Анфиса ловко увернулась.
«Она не позволяет дотрагиваться до ее головы. Вы понимаете почему! Ну, вы помните…» — пояснила я поведение Анфисы.