— Да, во лбу цветок сирени, чтоб ни с кем не перепутали!
— И ее все сразу узнали, представляете…
Вокруг нас о том же шушукалась листва на деревьях и шелестела молодая трава. Восторженный ветер исподтишка подхватывал птичий гомон, чтобы разнести по Белу Свету счастливую историю о вновь обретенной любви.
Сармат и Наян ставили ушки и сосредоточенно прислушивались к птицам, растениям, ветру и нашим мыслям, занятым Анфисой. В тот вечер кобели вели себя сдержанно. Они не бегали, а бродили в гордой задумчивости, словно возвращение Анфисы было и их «рук» делом.
С 28 июня и до средины августа два раза в неделю я связывалась по телефону с Милой, чтобы узнать, как обстоят дела у Анфисы. Спустя десять дней Мила выставила на сайт фотографии недельных щенков, и мы впервые увидели нашу долгожданную Анфису. Она в невозмутимом покое распласталась на руке Милы. Глаза Анфисы еще закрывала новорожденная слепота, но она ее не тревожила. Борзая девочка уже видела однажды этот мир и знала, что вскоре увидит снова. Анфиса дремала: она столько пережила и так сильно устала в минувшей жизни, что в начале новой должна была хорошенько отдохнуть.
Среди фотоснимков щенков Анфисин был последним. Когда я дошла до него, сердце екнуло и отрадно забилось: оно первым узнало свою дорогую борзую.
Мила рассказала, что после размещения на сайте фотографий щенков, большинство покупателей желало приобрести именно Анфису — есть в моей девочке нечто, что притягивает людей.
День за днем я готовилась к встрече. Квартира вычищалась до блеска. Глаза слепили намытые окна. Ковры обрабатывались дезинфицирующими и ароматизирующими средствами. Выбрасывались старые вещи. Непрерывно работала стиральная машина, выдавая партии чистейших штор, гардин, покрывал, одеял, постельного белья. Даже подушки подверглись стирке и лениво подсыхали на веревках под палящим июльским солнцем. За первую половину июля мне удалось закончить генеральную уборку. Анфису ждали чистота и порядок.
С 28 июня я ежедневно стала ловить себя на приятно волнующей мысли, что где-то там растет моя девочка. Мысль выглядела знакомой, но в суете тех дней я сразу не распознала, почему мне так кажется.
Пытливый мозг настаивал: «Когда-то ты уже думала таким образом!» И однажды память раскрыла архив и извлекла ответ. Перед мысленным взором предстали события почти одиннадцатилетней давности: коллега Натель предлагает взять щенка из помета, мой муж возражает, а я в течение всего следующего месяца нет-нет да и думаю: «Где-то там растет моя девочка. Моя Айна…»
Пройден виток моей «борзой» жизни. Много отмеряно, много узнано, много пережито за истекшие десять с лишним лет. Важно — годы не потеряны, поскольку прожиты не зря. Борзые дарили нам беззаветную любовь, и мы любили беззаветно. Пусть будет так и впредь.
Все возвращается на круги своя — я вступаю в новый виток. Много предстоит пройти, много узнать, много пережить и понять. И пусть! Главное — предстоящие годы не пропадут даром, поскольку нам будут дарить самоотверженную любовь милые сердцу существа, и мы станем любить их безоглядно.
Хоть я и занимала себя всячески, чтобы время до средины августа пролетело незаметно, оно, как назло, тянулось медленно, и только с 10 августа наконец-то полетело с неудержимой скоростью. Казалось, время ожидало, ожидало и вдруг потеряло терпение. Теперь оно изо всех сил старалось приблизить важный исторический момент.
Билеты в оба конца были приобретены мной заранее — на следующий после рождения Анфисы день. Тогда же с Милой было оговорено, что я и сын остановимся у нее с ночевкой.
Два дня промелькнули в приготовлениях к путешествию. Сумки наполнялись местными дарами: плодами огородов, продукцией рыболовства, товарами ликероводочного и колбасного заводов. Дорожных емкостей было много, но наши вещи и принадлежности Анфисы уместились в одной. Напряжение росло. Его ощущали и люди, и собаки.
Анфиса не появлялась в моих снах с момента своего зачатия. В ночь накануне отъезда она мне приснилась.
Я стояла, одетая в дорогу, посреди дорожных сумок, а ко мне прижималась ушедшая муруго-пегая Анфиса. Руки гладили Анфису, пальцы легко проникали сквозь нежнейший шелк тончайшей псовины, вплоть до теплого, живого тела, и ласкали его. Когда я проснулась, то окончательно осознала, что завтра — не спустя вечность, не через десять лет, не через год, не через месяц, а уже завтра — я и моя Анфиса будем вместе. Поезд отходил вечером, и мы с сыном еле дождались начала заката.
До Москвы я взяла билеты в вагон с четырехместными купе, а обратный путь нам предстояло проделать в комфортабельном вагоне с купе, рассчитанным на двоих. Эта роскошь была предусмотрена специально для Анфисы.
Супруг проводил меня с сыном до вокзала, посадил в поезд и дождался отправления. Тревога и счастье были написаны на его лице.
Хорошая погода сопровождала нас до самой столицы. Она ликовала вместе с нами. Мы с сыном прильнули к окну и созерцали сменяющие друг друга пейзажи. Привычная растительность постепенно вытеснялась иной: поля уступили место рощам, рощи — лесам, которые нескончаемо потянулись вдоль железнодорожного полотна.
Таким же бесконечным было время, проведенное без моей девочки. Но отныне оно получило станцию назначения, к которой мы неминуемо приближались. В тот день — и дома, и на вокзале, и в поезде — я воспринимала мир глазами ребенка, которые светятся безоблачной радостью в преддверии наступающего праздника. Лишь в детстве упоение души достигает такого накала, что жизнь становится прекрасной сказкой. Не скажу, что я впала в детство, но его восторженный мир точно снизошел до меня.
Ночь промелькнула, как один часок сна. Утром меня охватила лихорадка волнения. К полудню я успокоилась, а через пару часов поезд прибыл в Москву.
Волоча тяжелые сумки, мы с сыном преодолели длинный вокзал, затем последовало долгое путешествие с пересадкой в метро и под конец немного прокатились на маршрутном такси. Нам неслыханно повезло: дом Милы находился прямо возле остановки. Еще несколько этажей на лифте — и мы у цели.
Я знала, что все борзые Милы лето проводят за городом. В тот августовский день в ее квартире резвился лишь наш помет, который еще с утра обязались разобрать новоявленные владельцы щенков. Получалось, что мы — прибывающие ближе к вечеру — не успевали увидеть однопометников Анфисы.
С зашедшимся сердцем я вдавила кнопку звонка на входной двери. Дверь открылась моментально — нас ждали, — и я увидела мою всемогущую фею. В жизни она оказалась такой же, какой я ее себе представляла.
Мила — милая и красивая, умная и добрая, душевная и отважная, нежная и самоотверженная. Но основное — это чувствовалось сразу, — от Милы исходила волшебная энергия любви. Она обладала и владела этой энергией, наделяя любовью других.
Я назвалась, но Мила и без того поняла, кто мы. Улыбка ее имела то же несравненное очарование, что и голос. Мила познакомила нас со своей мамой, которая оказалась удивительной женщиной. Она светилась добротой, чуткостью, искренностью и таким жизненным задором, которому могла бы позавидовать любая молодость. А как, скажите, еще могла выглядеть старшая фея?…
Наш приезд совпал с приходом будущих владельцев сестренки Анфисы — той самой суки, которая родилась в помете раньше моей девочки. Нам с сыном удалось повидать эту первую суку.
Борзая девчонка была определенно хороша, но ничем не напомнила мне Анфису.
Темные, крупные, породные глаза юной суки были прекрасны! Но они не были глазами Анфисы!