Поначалу казалось, что свет в померкшем окошке нашей семейной жизни забрезжил рассветом. Животворящая прохлада и нежное солнце июня навевали мысли о грядущем положительном переломе в болезни Анфисы. Убийственная жара еще не начала испепелять полевые просторы и городские улицы. Она затаилась и ждала своего июльского часа…
В течение двух недель после второй операции опухоль увеличивалась крайне медленно. Анфиса ела и пила сама, а потому с удовольствием. Своими великолепными и лихими ножками (кстати скажу, что лихая борзая — большая редкость, на больших и открытых просторах от нее не уходит ни один заяц) она накручивала большие гоночные круги в полях, бередя самолюбие Наяна. Он, как и раньше, не мог пробежаться с Анфисой вровень, не говоря уже о большем. Мальчик отставал и грезил об их обоюдной скачке, в которой не будет первых и вторых, победителей и побежденных. Они — брат и сестра — вместе, голова в голову пройдут избранную дистанцию с начала и до конца. Однако мечты его оставались мечтами.
Анфиса первой срывалась с места и уносилась в даль, Наян предпринимал погоню, и уже казалось, что нагонит сестру, но та делала рывок в сторону, и инерция проносила мимо внушительную массу Наяна. Он массивно и неуклюже тормозил, и весь вид его говорил, что кобель теряет терпение и энтузиазм. Но, разгоряченный зрелищем не прекратившейся бешеной скачки сестрицы и мыслями об ее неуловимости, Наян опять разгонялся в попытке достать Анфису и промахивался в очередной раз. Он злобно рычал, ослабляя скорость для разворота за вновь проскочившей перед его носом сестрой, а Анфиса, остановившись при этом поодаль, добродушно улыбалась и, залегая в траве, нажидала братца, чтобы наново от него ускользнуть.
Миновала еще неделя, и начался быстрый рост новообразования. Он захватил участок на десне со стороны щеки, навис затупленной и чернеющей на конце сосулькой над зубом и приступил к его выдавливанию. Настала пора искусственного питания девочки. Незамедлительно требовалась новая операция.
Меня изнутри сотрясали рыдания. Муж крепился, но его выдавали появившиеся под глазами темные круги и потупившийся, сосредоточенный, страдальческий взгляд. Сын стал уделять Анфисе большую часть времени. Он гладил ее волшебного окраса псовину, баловал девочку конфетами и вообще отдавал ей все вкусненькое, что ему перепадало. Сын забирал Анфису к себе на кровать и там уверял ее, что она обязательно поправится.
Мама плакала в открытую — всхлипывая и причитая. Я обрывала ее плач резкими словами и объясняла, что своим нескрываемым отчаяньем она ранит девочку, отнимает у нее веру и силы. Мама замолкала, и только крупные, как виноградины, соленые, как океан, и горькие, как жизненный удел Анфисы, слезы продолжали катиться по маленьким морщинистым маминым щекам. Слез было так много, что они образовывали на полу небольшие лужицы.
Мне самой хотелось зарыдать в голос, закричать во всю глотку, заорать в полную мощь легких. Но я все-таки крепилась из последних сил. Моя телесная оболочка стала частенько слоняться по квартире из угла в угол.
Я ни о чем старалась не думать. Когда дурные предчувствия особенно настойчиво лезли в голову, я замирала на месте и качалась из стороны в сторону. Сознание забывалось, и мне становилось легче — появлялась возможность делать работу по дому, думая только о ней. Я молчала, сдерживая клокочущие в груди рыдания, и старалась не давать воли даже молчаливым слезам, но очень скоро и мои щеки стали намокать, а по полу за мной потянулся шлейф из бесцветных капель горя.
Айна исследовала их носом и вопросительно смотрела мне в глаза. Я не знала, что ей ответить. Моя борзая старушка вздыхала и уходила в отдушину своей души — излюбленную ванную комнату.
Погрустнел и Сармат. Он отрешенно и без нужды скитался по комнатам. Анфиса перестала с ним играть.
Наян по привычке жался к Анфисе, как главной в их тандеме. Чуя неладное, он с жалостливой мольбой заглядывал в ее глубокие черные очи. Наш большой мальчик не мыслил себя без сестры. Он ждал от нее знака, что она не покинет его, но Анфиса никакого знака не подавала. Она сама нуждалась в помощи и крепком плече.
За истекший год у меня с Анфисой сложилась традиция. Вечерами, после окончания трудового дня и завершения дел по домашнему хозяйству, мы с девочкой лежали в обнимку на кровати и вели беседы о жизни. Вернее, я рассказывала борзой о своих успехах, радостных моментах, друзьях, а также проблемах, неприятностях и обидчиках.
Если рассказ имел просто благотворную эмоциональную окраску, Анфиса слушала меня, устремив в потолок затуманенный мечтой взор, и выглядела безучастной. Когда в моем повествовании звучали нотки веселья, она вскакивала на ноги и делала в воздухе разворот на триста шестьдесят градусов. Таким способом Анфиса приглашала меня порезвиться и в шуточной борьбе с ней выплеснуть радость наружу — пусть она заполнит дом и достанется всем.
Если мой голос срывался на возмущение, борзая упиралась передней лапой в мою грудь и надавливала. Строгий взгляд выражал требование успокоиться и перестать расстраиваться по пустякам. В случае, когда моя история заканчивалась пролитием слез, девочка кидалась мне на грудь и яростно слизывала со щек капли обиды — словно уничтожала моих недругов.
Эти искрометные мгновения общения с Анфисой давали мне такой заряд доброй энергии, которого вполне хватало, чтобы жить и творить с оптимизмом. Девочка умела изгонять из меня отрицательные чувства и заставляла думать о хорошем и светлом.
И вот пришли другие времена — мне предстояло отплатить добром своей борзой. Я убеждала девочку в неминуемости ее выздоровления, когда вечерами говорила о своей любви. Я хвалила Анфису за стойкость в битве с болезнью и искренне утверждала, что все будет хорошо. С конца июня к моим простым словам прибавилась особая фраза, которую я произносила поначалу неосознанно. «Бог нам поможет!» — говорила я. Борзую завораживали эти магические слова — она подолгу не сводила с меня пытливого взгляда, в котором возгоралась искра надежды. Я ощущала, что любимому борзому сердечку становилось спокойнее.
Кошке Машке в марте исполнилось пятнадцать лет, и ее самочувствие с весны заметно ухудшилось. Кошка прожила большую, счастливую жизнь и исчерпала все мыслимые ресурсы своей маленькой плоти. В сопоставлении с веком человеческим, получалось, что Машка перешагнула рубикон столетия. За пятнадцать с лишним лет кошка стала неотъемлемой частью нашей жизни, хорошей ее составляющей. Своим существованием за все прошедшие долгие годы она не причинила никаких неудобств и неприятных хлопот. С ней были связаны наилучшие воспоминания, и мы не представляли себе жизнь без Машки. В то же время — приготовились принять ее смерть как данность. Свыкнуться с мыслью о вечной разлуке нам было нетрудно — грядущий уход Машки воспринимался как естественное завершение ее продолжительного земного бытия.
Другое дело, когда молодое, всеми любимое жизнерадостное создание, которому бы еще жить и жить на земле, вдруг покидает близких существ и саму планету. Такое пережить до конца невозможно. Страшная и неиссякаемая мука памяти о безвременно угасшей жизни — единственной, неподражаемой и желанной сердцу — остается с вами навсегда. В любой момент дня и ночи, сколько бы ни прошло лет, стоит только вспомнить об этой ушедшей в небытие, но хранимой в сердце любви, как душа ваша заплачет. Заплачет горько и безутешно, а вместе с ней заплачете и вы…
В первых числах июля Анфису прооперировали в третий раз. Когда с нёба и десны была срезана инородная ткань, оказалось, что ее корневище не уменьшилось, как ожидалось, а увеличилось в диаметре. Анфиса сильно кричала в момент удаления. Я кричала с ней в один голос, но лишь мысленно. Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я принудила себя подавить немой вопль, так как явственно осознала, что дальше может быть еще хуже и придется быть гораздо более сильной. Мои внутренние ресурсы понадобятся впредь: в схватке с болезнью девочки, в схватке не на жизнь, а на смерть. Я аккумулировала в себе все возможные резервы и собиралась с духом. Ко мне пришло понимание, что свой энергетический потенциал я обязана сберечь, чтобы отдать его Анфисе, когда бороться с болезнью девочке станет невыносимо тяжело.
Если бы кто знал, как мне было плохо! Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного. Кроме улыбки Анфисы, ничто уже не могло заставить меня улыбаться и радоваться, но она больше не улыбалась. Анфисе было не до того. Июльская жара провоцировала рост чужеродной ткани с удвоенной силой.
С того момента, как весной мы обнаружили кровь на языке нашей борзой, нарост не переставал кровоточить. Слюна с кровью периодически отпечатывались на подушке, на которой спала Анфисушка. На веревках лоджии постоянно сохли постиранные тряпочки и старые пододеяльники, выполнявшие роль слюнявчиков и подстилок. Девочка была аккуратна и лежала только на специально застеленном для нее месте — на кровати, у стены.
Анфисе и Наяну всегда нравился аромат свежевыстиранного и высушенного белья. Они норовили первыми улечься поверх только что застланной постели, чтобы насладиться ее свежестью.
Чистое постельное белье было теперь одной из немногих утех моей несчастной девочки.
После операции лишь в течение недели она питалась самостоятельно. Бегать Анфиса перестала. На природе она неловко чувствовала себя рядом с Наяном, который звал ее к играм. Анфиса не имела сил для игр. Она медленно бродила по траве с опущенной головой и отводила печальные глаза от гарцующего подле Наяна. Наивный брат полагал, что своим задором вдохнет здоровье в свою драгоценную сестричку, но фактически заставлял Анфису страдать еще больше.
Мы пришли к выводу, что лучше выводить ее одну — отдельно от Наяна. Прогуливаясь с той поры в одиночку, Анфиса заходила в близлежащее поле и ложилась на его краю, в тени лесопосадки. Я садилась на землю рядом, и моя борзая клала голову на мои колени. Так мы и сидели, глядя на долгий малиновый солнечный закат. Минут через тридцать Анфиса поднималась и вела меня домой. Прежде такое поведение было не свойственно моей ненаглядной девочке, стремившейся уйти подальше и поля, чтобы прогулка закончилась как можно позже.
По тропинке, ведущей вокруг поля, то здесь то там возвышались холмики свежевырытой кротами земли. Раньше Анфиса разгребала их лапами в поисках кротов. Теперь же она подходила к нарытым земляным кучкам и вдоволь наедалась рыхлого чернозема. Когда Анфиса ела землю, я стояла подле, стиснув зубы, сжав кулаки и глотая слезы.
Недобрый, чуждый мир вторгся в наши жизни. Он издевался, пытал и упивался собственной жестокостью. Точно враждебная инопланетная тварь, болезнь впилась в каждую частичку тела Анфисы и цинично, зверски его пожирала.
Мне казалось, что некая — насквозь пронизанная чернью — вселенская мрачность волей случая прогуливалась по нашей галактике и наткнулась своим темным взором на яркую звездочку нашей с Анфисой любви. Чистейший свет живого чувства привлек недоброе внимание мрачности. «Непорядок», — подумала эта ненавидящая все и вся тварь и устремилась к раздражающему ее источнику света, чьи блестящие и прозрачные лучи высвечивали и зажигали другие звезды. Уничтожать притягательную яркость сущего и погружать мир в вечную темень небытия — основное предназначение этого зверя из тьмы. «Непорядок», — подумал зверь и бездушно стал рвать на части тело Анфисы, а вместе с ним — наши любящие души.
Бытует мнение, что у животных нет души. Не верьте! Возможно, их души не такие, как наши, но они красивы и уютны, верны и мужественны, умеют любить по-настоящему, способны жертвовать собой ради любимых. Может быть, души братьев наших меньших являются детьми наших душ? Может быть…
Почему общение с животными воспринимается нами не иначе, как отдых души?..