Они начались в апреле. Одним утром муж сообщил мне, что заметил на языке Анфисы кровь. Он осмотрел ее нёбо и увидел, что та самая, не беспокоившая девочку и нас на протяжении почти двух лет опухоль увеличилась в размерах.
Дрожащими пальцами я раздвинула Анфисе челюсти и убедилась, что супруг прав. Опухоль не только выросла в полтора раза, но и чуточку кровоточила. Выглядеть она стала пугающе неестественно. В живой и здоровой природе подобного не встретишь. Старая гладкая опухоль розового цвета словно отрывалась с одной стороны, что ближе к середине нёба, и источала кровь. Там же нарастала новая ткань. Она была волнообразной, рыхлой, мертвенно-желтой и не имела определенной формы.
Мне стало муторно. Земля уплывала из-под ног, я с трудом воспринимала окружающее.
Вызвали того самого ветврача, с которым консультировались с момента приобретения Айны. Он предложил удалить новообразование в ветклинике и заодно исследовать кусочек опухолевой ткани на предмет (вы догадываетесь чего…). Так и сделали. Анфиса вела себя на удивление послушно — и в автомобиле ветеринара, и в лечебнице. Девочка верила мне безусловно. Моя любовь была для нее высшим благом и главной гарантией исцеления.
После удаления опухоли ветеринар изучил ее под микроскопом и констатировал, что она состоит из доброкачественной и недоброкачественной ткани, между ними существует четкая граница, свидетельствующая о борьбе двух типов ткани (привожу его высказывание дословно). Поэтому есть надежда на успех лечения.
У меня мелькнула мысль, что доброкачественная — это застарелая опухоль, а новый нарост — злокачественный. Следовательно, старое и неопасное было, а новое и страшное пришло. Я содрогнулась от своей мысли. Мне хотелось забыть ее и довериться утешительным прогнозам доктора, но гадкая мысль присосалась, как пиявка, и не покидала меня. Во мне все восставало против этого враждебного, беспощадного предположения ума. Я молила свою мыслительную пиявку оторваться от меня, но она не поддавалась ни на какие уговоры и не намеревалась покидать мою бедную головушку. Это существо намертво вонзилось в меня и питалось мною, отбирая душевные и физические силы. Оно росло в непостижимой скоростной прогрессии и напоминало уже необъятный, живой, зловещий океан, в котором я судорожно барахталась. Руки и ноги немели, слабли. Мое тело наполнялось неизбывным горем, губы беззвучно двигались независимо от моего желания, и я безнадежно спрашивала саму себя: «Как такое могло случиться с моей крошкой?! Я не хочу! Она не умрет! Мы любим друг друга! Ей только что исполнилось два года! Она не заслуживает смерти! Я не смогу жить без нее. За что? Господи, помоги нам!»
Во время удаления опухоли обнаружилось, что затронут зуб. Ветеринар решил его не вытаскивать, чтобы не спровоцировать дальнейший рост новообразования. Он надеялся на силу послеоперационных препаратов, которые остановят деление и рост «плохих» клеток. Потом и зуб можно удалить.
Глаза мои застлали слезы. Анфиса перенесла операцию хорошо, и теперь, приходя в себя, лежала у моих ног, на простыне, в послеоперационной комнате. Он открыла страдальческие глазки и с сожалением посмотрела на меня. Придвинувшись туловищем, девочка вложила нос в мою ладонь. Так умела делать она одна. И она делала это, утешая меня — свою хозяйку, — в то время как сама была, возможно, обречена. Я взяла себя в руки и обратилась к своей любимейшей борзой: «Анфисушка, все будет хорошо. Мы будем долго лечиться и вылечимся».
Анфиса прикрыла глазки и задремала, а я сидела рядом и верила, что ее болезнь — нелепое и жесточайшее недоразумение. Все обязательно прояснится. На сердце полегчало — мне почудилось, что будущее не принесет печали и все образуется наилучшим образом. Веки девочки были прикрыты. Я подумала, что она уснула, и вышла в приемное отделение, чтобы оплатить расходы на лечение.
Только я покинула комнату, как девочка возникла на пороге. Анфиса стояла хмурая, раскачиваясь на непослушных ногах, и пьяным взглядом обводила помещение для приема пациентов. Завидев овчарку, сидевшую возле хозяина и смирно ожидавшую своей очереди, она рявкнула в ее адрес и решительно направилась в мою сторону.
Моя борзая «козочка» не могла прожить без меня ни минуты. Мигом сунув в кассу деньги, я кинулась навстречу своей верной девочке, прижала к себе и вывела на улицу. Мы расположились на сочной весенней травке у забора клиники. Около часа Анфиса нежилась на солнышке в моих объятиях и восстанавливала силы, а я шептала ей на ушко о своей великой любви и просила не сдаваться. Анфиса была счастлива.
Дома нас встречали все домочадцы. Они волновались за Анфису и не находили себе места в наше отсутствие. Теплое солнце и ненавязчивый освежающий ветерок того дня сулили только хорошее. Назавтра страна собиралась праздновать 1 Мая. Радостный настрой людей и природы витал в прозрачном весеннем воздухе. Он передавался нам и заглушал нудный, назойливый голос рассудка с его смертоносными выводами. Мы сторонились подобного голоса, потому что слишком любили нашу цветочную, цветущую, сияющую жизненным светом девочку. Все домашние думали об одном — итог лечения будет положительным. Ведь не всякая злокачественная опухоль неизлечима. Медицина продвинулась далеко вперед. Ветеринар намеревается посоветоваться с медиками — специалистами в области челюстно-лицевой хирургии и онкологии. Он дал мне эффективное, по его мнению, лекарство, которое я должна была ежедневно добавлять Анфисе в еду.
Анфиса чувствовала себя хорошо. Аппетит у нее не испортился. Псовина блестела. В глазах сияла надежда. Мама гладила Анфису и приговаривала, как сильно она дорога нам, как крепко мы ее любим, как непрестанно думаем о ее выздоровлении. Анфиса внимательно слушала — одно ухо она держала немного приподнятым — и все понимала. Ей были приятны слова любви и утешения.
Месяц пролетел по обычному расписанию, не считая лекарственного курса для Анфисы. Девочка с кобелями ходила в поля, бегала и резвилась на природе. Дома она, как всегда, играла до одури с Наяном и Сарматом. Ничего в ее состоянии не предвещало ухудшения здоровья, кроме постепенного, но неуклонного роста опухоли.
Теперь нарост приобрел форму, напоминавшую наслоившиеся друг на друга, малюсенькие, нераскрывшиеся лесные шишки. Цвет его был неприятным глазу — приторно розовым. Я смотрела на эту инородную гадость и ненавидела ее, мечтая сглазить и тем самым уничтожить. Я не желала думать ни о чем плохом.
Но мой рассудок независимо от меня продолжал своевольно и упрямо строить логические заключения. Холодный и расчетливый, он, напротив, вещал о нехорошей перспективе. Этот высокомерный и интеллектуальный аппарат бахвалился своими неоспоримыми аргументами. Он действовал против моей воли, как лютый враг. Размахивая флагом здравого смысла, рассудок больно ранил меня. Он теребил сознание, словно оно находилось в обморочном состоянии, а рассудок хотел привести его в чувство. В такие мгновения душа начинала разрывать тело изнутри, чтобы вырваться и бежать от моего рационального начала, куда глаза глядят… но только вместе с Анфисой.
Я презирала свой безжалостный, бесчувственный рассудочный механизм, который, как варвар, вторгался на чужую для него землю — землю высоких чувств, — чтобы крушить ее святыни. Он без спросу лез в мою душу и пытался убить в ней любовь, но не мог совладать с моей наивной и исконной верой. Мой рационализм бился в конвульсиях, содрогался, стенал… в потугах привлечь к себе внимание, но я не откликалась. Презренный обожатель логических умозаключений, лишенный нравственного начала, он разбивался о мою любовь, как о каменную стену. Бесстрастный гений, он был бессилен перед моей искренней страстью, которая энергетически на порядок превосходила его докучливую умственную гениальность. Рассудок отступил и замер на выжидательной позиции, ожидая решения разума. Но разум был бессилен примирить рассудок и чувства. А может, он жалел меня. Как бы то ни было, разум молчал.
Помимо роста основной опухоли, на исходе месяца у Анфисы дополнительно припухла десна над затронутым болезнью зубом — со стороны щеки. Новая припухлость Анфисы обволокла мою душу непреходящей безысходностью и нещадно ее сотрясала.
Муж переживал за Анфису не меньше моего и все больше хмурил лоб. Сын стал горько вздыхать в своей комнате. Жалкий, потерянный мамин взгляд искал и не находил спасения.
Свои страхи каждый из нас прятал в себе. Мы не обсуждали новую проблему. Нам тяжело было об этом говорить.
Оканчивался всего лишь месяц после операции, а новообразование увеличилось до такой степени, что девочке стало трудно поглощать пищу — та вываливалась из пасти. Еда стала занимать у борзой много времени и отнимать массу сил. Вскоре Анфиса не могла уже питаться самостоятельно, и я начала кормить ее с руки, засовывая пищу в пасть со стороны, где опухоли не было. Там оставался приличный проход. Само собой, пища готовилась для девочки отдельно и была мягкой по консистенции.
Вода, которую Анфиса лакала, отныне тоже не поступала в ее организм. Она выливалась обратно в миску. Я быстро сообразила, как справиться с новой проблемой. Купив в аптеке резиновую грушу, принялась поить Анфису из нее. Внутрь приспособления заливала воду, молоко, любимый девочкой чай — как и кофе, полезный для обессиленных травлей борзых сразу после охоты, — вводила узкий кончик груши меж коренных зубов, позади опухоли.
Анфиса моментально освоилась с придуманным мной способом потребления жидкости. Более того, если у девочки появлялась жажда, она тыкала носом в резиновую грушу, отныне всегда стоявшую на кухонном столе, или же опускала нос в миску с водой и при этом просительно на меня смотрела.
К концу мая сделалось очевидным, что нарост надо опять удалять. Пришло красочное лето. Было первое июня.
Ветеринар мастерски провел вторую операцию. Я ему ассистировала, как и в первый раз, удерживая челюсти моей девочки раздвинутыми. Пребывая в полусне от наркоза, Анфиса порой вскрикивала, порой вздрагивала от боли. Сердце сжималось в комок, и мороз пробегал по телу при каждом вскрике и содрогании моей ненаглядной борзой, но я не имела права расслабляться и давать волю эмоциям.
Отторгнув инородную ткань, ветеринар обратил мое внимание на срез корня опухоли: уходившего в глубь живой ткани стержня, напоминавшего хрящ. По сравнению с первой операцией, на срезе диаметр корня уменьшился раза в два. Ветврач предположил, что дело пошло на поправку. Окрыленная появившейся надеждой, я затаивала дыхание и ловила каждое его слово.
Домой мы с девочкой вернулись ободренные и настроенные оптимистически. Я верила в выздоровление Анфисы, а моя борзая безоглядно мне доверяла. Семья, узнав новые, обнадеживающие сведения о состоянии здоровья девочки, вздохнула с облегчением.
Анфиса лечилась послушно, ответственно. Она всякий раз приветливо встречала ветеринара и с надеждой смотрела прямо в его глаза. Девочка безукоризненно выполняла требования врача лечь или встать. Она мужественно заходила в операционную, не избегала уколов и спокойно лежала под капельницами.
Мой рассудок временно заткнулся. Разум держал меня в неведении. Мои чувства были сложными, предчувствия — неопределенными. Я ни о чем не думала, кроме как о тщательном выполнении врачебных инструкций. Июнь пролетел молниеносно в заботах об Анфисе.
Лето на моей работе — период затишья в делах и отпусков. Большую часть времени я находилась дома со своей тяжелобольной борзой и была рада, что судьба подарила нам это время. В мое отсутствие на смену приходила мама, которая любила Анфису бесконечно, всей душой.