Расстроенный Наян уходил к Сармату за утешениями, и отец утешал, вылизывая его обиженную морду. Анфиса не могла долго переживать одиночество и вскорости возникала перед кобелями с дареной игрушкой в зубах. Она клала ее к ногам любимых брата и папочки с великодушным видом, который говорил сам за себя: «Ладно, нате вам, балуйтесь, мне не жалко».
Повеселевший Наян сгребал носок превеликой пастью, остервенело трепал его, мотая головой, и подбрасывал вверх. Падающий носок воровато перехватывал Сармат и проделывал тот же трюк, что и Наян. После Сармата летящую с потолка игрушку заграбастывала юркая Анфиска. И снова все повторялось. Борзые поочередно трепали носок, распалялись и начинали нападать друг на дружку.
Айна, возлегая на кресле-кровати в зале, предавалась созерцанию борзых забав. Она не участвовала в играх, но была рефери. Старенькая девочка судила состязания подросших детей и ребячество молодого мужа, которого помнила еще щенком, своим щенком…
Победительницей непременно выходила Анфиса. Она отнимала у кобелей игрушку и, соответственно, лавры славы. Именно Анфису вылизывала впоследствии Айна.
Из трех окон нашей квартиры глазам открывались чередовавшиеся лесополосами поля. Они начинались прямо за дорогой.
У Анфисы была интересная причуда. Она садилась мордочкой к спинке кресла, стоявшего в зале непосредственно перед окном, выпрямляла спину и вытягивала шею. Ее роскошное правило ровно спускалось и ложилось на пол. Получалось, что она восседает в кресле задом наперед. Глаза Анфисы устремлялись сквозь стекло девятого этажа на открывавшуюся за окном панораму бытия.
Она разглядывала дорогу напротив, движущиеся автомобили и автостоянку с прижившимися там дворовыми собаками. Анфиса рычала и взлаивала на собак. Что уж она им говорила, не знаю, но собаки, как чуяли, замолкали и исчезали из ее обзора в зарослях лесонасаждений, отделявших стоянку от череды полей. В зависимости от времени года Анфиса переключалась на осмотр цветущих или заснеженных равнин, азартно манивших ее борзую душу.
Никто из моих борзых, кроме Анфисы, не присаживался на диван или кровать в человеческой позе. Она элегантно и плавно заносила на диван свой зад таким образом, что оказывалась сидящей. Ее задние ноги, согнутые в коленях, свисали к полу, а передние упирались в него. Порой девочка, оставаясь стоять на полу передними ногами, боком забрасывала на диван туловище и задние ноги, а следом туда же пристраивала одну переднюю ногу, локотком, и тогда казалось, что прилегла отдохнуть кокетливая молодая барынька. Мы открыто восхищались оригинальными манерами Анфисы, а она нам подыгрывала, повторяя их вновь и вновь. Ну очень умная борзая девочка!
Она одна умела приковывать внимание, вытягивая по направлению к нам переднюю лапу. Мы интересовались у девочки, чего ей угодно, и Анфиса тогда показывала, чего именно она хочет. К примеру, она могла направиться на кухню и ткнуть носом в лакомый кусочек. Тот безоговорочно отправлялся в ее пасть. В другой раз Анфисе хотелось внеочередной прогулки. Она подходила к входной двери и смотрела то на дверь, то на нас. Ей невозможно было отказать — она вызывала исключительно положительные эмоции, — и мы с мужем начинали одеваться в прогулочную одежду. Мигом являлся бдительный Наян, услышавший подозрительное шуршание в прихожей. Вели гулять, естественно, обоих.
У Анфисы была неповторимая походка. Если смотреть на наших борзых сверху, то Айна и Наян шли, держа спину вытянутой в ровную линию. Сармат ходил, слегка двигая бедрами. Анфиса, передвигаясь шагом, могла по-женски вызывающе повиливать бедрами. Мы любовались ее гибким станом.
На прогулках девочка предпочитала быть впереди всех. Следуя за ней вприпрыжку, я специально натягивала поводок, чтобы с рыси она не сорвалась на галоп.
Пару месяцев весны мы интенсивно посещали поля, но зайцев в нашей местности практически не стало, так как в ней разрешили отстрел дичи. Собаки гоняли по полям ворон и мартынов. Мартыны — морские птицы, похожие на чаек, но гораздо больше — иногда прилетали с имеющихся поблизости рек и водоемов. Белыми пятнами они рассыпались по свежевспаханному чернозему. Одного мартына щенки изловили, и Анфиса его придушила.
Она бегала быстро и легко, была невиданно увертлива. Гибкая и стремительная, Анфиса могла на всем скаку изменить под прямым углом траекторию бега и практически не утратить скорости, что позволяло ей быть поимистой. По маневренности и скорости бега она превосходила всех борзых, которых я воспитала, в том числе и несравненную Айну. Наян тоже смолоду имел быстрый бег. Бывало, он даже нагонял рванувшую вперед Анфису, но поймать ее было невозможно. Она молниеносно и рывком сворачивала на сторону, как заяц, и Наян проносился мимо с разъяренным рычанием. Он злился на проворную сестричку и на свою громоздкую неуклюжесть, но поделать ничего не мог. Наян тормозил бег всеми конечностями сразу. Пыль, земля взлетали тучами из-под его ног, и Наян замирал на месте, плохо различимый в пыльном мареве. Он смотрелся громадным призраком, показавшимся из другого — большего размерами — мира. Высмотрев Анфису, Наян разворачивался в ее сторону и с мстительным выражением на морде преследовал сестричку, чтобы взять реванш, но опять безуспешно.
Дети бегали лучше папаши, и я наконец поняла, в чем главная жизненная миссия моего возлюбленного Сармата. Он являлся прекрасным производителем и воспитателем потомства, что, поверьте, немаловажно. Мальчик не раз подтвердил этот напрашивающийся вывод о смысле его существования, явив миру многих других щенков, из которых выросли резвые борзые.
Какие же борзые выросли из наших щенков?..
Анфиса получилась борзой необыкновенной красоты. Несомненно, ее дальними предками являлись собаки из охоты помещика Плещеева. Все в ней было правильно. Росла Анфиса ровно, соблюдая пропорции тела. Задние ноги в стойке держала потянутыми, была «вся впереду» (как говаривали встарь псовые охотники), имела лапы в комке и стояла на зацепах передних ног, утыкая когти в землю — то есть на коготках, как и ее мать. Она нарастила хорошие черные мяса, что на бедрах. Изяществом костяка Анфиса пошла в Сармата, от него взяла и большую, чем у Айны, длину ног. В холке девочка достигла семидесяти семи сантиметров. Обхват грудной клетки равнялся девяноста пяти сантиметрам, а подрыва — пятидесяти семи. Длина ее, если мерить параллельной земле линией от соколка на груди до основания правила, составляла восемьдесят пять сантиметров, как у Айны (вообще же, по правилам кинологического судейства, длина туловища собаки измеряется иначе, и из нее и роста собаки выводится индекс растянутости, величина которого должна соответствовать требованиям экстерьера, но я описываю иначе длину своих борзых не по неграмотности, а для наглядности их образов и простоты понимания меня обыкновенным читателем). Весила Анфиса сорок пять килограммов. Была бочковатой, как мать, но не пряма в спине, как та, а с напружиной. Между маклоками вмещалось шесть моих пальцев. Поскачку от обоих родителей унаследовала вытяжную, но, в отличие от них, бежала легче, быстрее, чаще производя махи туловища и ног. Она летала над землей! Окрас ее псовины был богатым по насыщенности цветов и их гамме. В сумерках и при плохом освещении Анфиса казалась серенькой. При солнце или в свете лампы Анфиса менялась, как хамелеон. Если смотреть на нее, находящуюся в тени деревьев в яркий солнечный день, то это была темно-красная борзая, почти гнедой масти, как у лошадей. Если она бежала по солнечному полю, то выглядела светло-рыжей, как степная лиса. Белизна ног, передней части шеи, груди, живота, паха, кончиков щипца и правила была чистейшей, снежной, кипенной. Штанишки (уборная псовина на гачах) имели бледно-серый окрас. Можно сказать, светло-пепельный. Белый, серый, черный, желтый, оранжевый и красный цвета в их неповторимом сочетании давали впечатляющий визуальный эффект.
Мы называли Анфису «рыжулей».
Она была воистину цветущей, цветочной, красочной — что окрасом, что характером, что повадками, что душой, — и всецело отражала значение своего имени.
Злопамятная к плохим людям, Анфиса безоглядно любила и ценила нас, обожающих и понимающих ее. Эмоциональностью и чувствительностью превосходила остальных моих борзых. Стремилась быть главной в своре и первенство свое удерживала с честью. Была изобретательна. Хитрила с кобелями, утаскивая из-под их носов лакомства. Лекарственные таблетки прятала за щеку, а потом незаметно выплевывала. Я не сразу это заприметила и впоследствии тщательно проверяла ее пасть.
Если Анфисе что-либо не нравилось, она упрямствовала до конца. Анфиса ненавидела расческу, и приходилось ее удерживать силой, чтобы расчесать.
Она больше походила на отца — и внешне, и покладистым характером. От матери взяла лапы в комке, общий постав корпуса и ног, струну стойки, а также неуемный азарт, отчаянность, решительность и бескомпромиссность при травле. Псовина ее была более шелковистой, чем у Айны и Сармата (вместе взятых). Иными словами, девочка унаследовала от родителей их лучшие внешние и внутренние качества.
Анфиса знала себе цену, себя любила и относилась свысока к другим собакам. Она осознавала, что является писаной красавицей. Присущая натуре Анфисы выразительность проглядывала в мимике мордочки, манерах, движениях, пристальном, сообразительном взгляде больших черных глаз. Девочка проводила жизнь в действенной познавательности, старалась все изведать, понять, запомнить, оценить. Ей было присуще вникать в суть вещей и явлений, делать верные выводы (и все это молниеносно) и безупречно следовать им.
Наян уродился в мать. Он сильно напоминал ее обличьем и нравом. И все же Наян вымахал в корне не похожей ни на одну из моих борзых собакой. По виду он, несомненно, стал русским псовым борзым кобелем. Никакая другая порода к нему отношения не имела.
Тем не менее Наян — как бы правильнее сказать… — выделялся на фоне других моих (и не моих) борзых своими специфическими особенностями. Порой мне казалось, что когда-то давно я читала о похожих на него борзых.
Припомнилось: Наян был похож на своих далеких предков — курляндских борзых, существовавших на Руси еще более полутора веков назад (Курляндия — нынешняя Латвия).
В конце восемнадцатого столетия русские псовые охотники стали завозить этих собак из Курляндии, так как очень ценили их выносливость, хватку, мощь и злобность. Кроме того, курляндские борзые считались самыми рослыми из всех борзых, что тоже приглянулось русским псовым охотникам.
Развивая собственные псовые охоты путем скрещивания названных борзых с другими, выведенными на Руси борзыми, русские помещики придали курляндской породе больше внешней эстетичности и вложили в нее свою русскую душу, сохранив крупные габариты и основные охотничьи задатки курляндской борзой. Порода стала русской, оставив за собой прежнее иноземное название. Наряду с породами русских псовых и чистопсовых (тоже русских) борзых, она легла в основу выведения современной русской псовой борзой.
В русских летописях о борзых курляндская борзая упоминается, как собака «страшная» — то есть могучестью форм, рослостью, силой и злобностью вызывающая страх. Тем же она и привлекала — отвести глаз от нее ни у кого не возникало желания, и обязательно хотелось такую собаку завести себе.
На Наяна хотелось смотреть, не отрываясь. В холке и в длину (от соколка на груди до основания правила) он дотянул до девяноста трех и девяноста пяти сантиметров соответственно. Угрюмый, понурый вид, как и многое другое, Наян тоже почерпнул у курляндских предков.
Ноги у Наяна выдались высокие (задние — особенно), прямые, сухие и крепко-костистые, стоял он на коготках. Задние ноги с огромными черными мясами. Их пазанки длинные — тридцати двух сантиметров. У Сармата они равнялись двадцати восьми, а у Анфисы и Айны двадцати шести сантиметрам.