— Тебе плохо? — забеспокоился я.
— Нет, — он едва заметно улыбнулся.
— Ты язык забыл?
— Да нет же! Просто ты не расслышал моих слов. Голос вредоносцев, в отличие, скажем, от тенетников, так низок, что его улавливает не всякое ухо.
— А твое, значит, улавливает!
— Мое улавливает, — не без гордости подтвердил вещун.
— Что тогда прикажешь делать мне?
— Тебе придется читать их речь по губам… Обучение мы построим так: сначала я буду говорить на языке вредоносцев, но обычным голосом. Ты будешь слушать меня и одновременно следить за моим ртом. Позже, когда ты кое-чему научишься, мы целиком перейдем на беззвучную речь. Понимаю, что это двойная работа, но выхода, увы, нет.
Это понимал и я сам. Реально выхода действительно не было. Сбежать отсюда нельзя. Рябой — единственный, на кого здесь можно положиться, — кровно заинтересован в моих лингвистических успехах. Его разочарование обойдется нам очень дорого. Ну что же, как говорится применительно к нашему случаю, хочешь жить — умей учиться.
— Повтори вслух фразу, которую ты отшлепал губами, — сказал я, а когда вещун с готовностью исполнил эту просьбу, и добавил: — Теперь переведи на понятный мне язык.
— Я сказал: «Вот ты и попался, подлый лазутчик!» Не исключено, что это будут последние слова, которые ты услышишь, а вернее, распознаешь в своей жизни.
— Хватит пугать, — буркнул я. — Тоже мне шутник выискался… Лучше-ка приступай к своим обязанностям. Только начиная с самых простых слов.
— Не с самых простых, а с самых употребляемых, — поправил меня вещун.
Самые употребляемые слова из лексикона вредоносцев, как оказалось, делились на несколько групп.
Одна, например, отражала реалии их суровой жизни — враг, опасность, вылазка, укрытие, засада ну и, конечно, смерть. Причем смерть трех принципиально разных видов. Подобные нюансы вещун разъяснить не смог.
Другая группа слов относилась к быту, которого, по мнению того же вещуна, у вредоносцев не было и в помине — еда, питье, одежда, посуда, сон. Дом понимался как место для ночлега, а обувь вообще не упоминалась.
Не остались без названий и части тела — руки, ноги, голова. Здесь я для себя никаких сложностей не видел, хотя они намечались впоследствии, при описании черт лица.
Животный мир в представлении вредоносцев был не слишком разнообразен — зверь, рыба, птица, змея, пиявка, комар, вошь. То же самое относилось и к флоре — дерево, трава, куст, тростник, ряска. Окружающая реальность характеризовалась не менее скупо — вода, воздух, земля, огонь, земля пополам с водой (очевидно, болото), небо. Ясмень вредоносцы называли незамысловато, но с намеком на перспективу — «наша земля».
Термины, касающиеся семьи, брака и родственных отношений, полностью отсутствовали, что наводило на мысль об однополой природе вредоносцев. Неужели весь Злой Котел населен подобными уродами? Или, наоборот, уродом нужно считать меня?
На этом наши занятия в общем-то и закончились. И что интересно, первым сдался не я, что было бы вполне понятно, а вещун, еще до моего прихода отлежавший себе все бока. Едва добравшись до темы глаголов, он уснул, уронив голову на плечо.
К чему труднее всего привыкнуть на Тропе, так это к разнобою в суточных ритмах или к их полному отсутствию, что как раз и имело место в Ясмене. Благодаря никогда не заходящему Светочу день здесь длился бесконечно.
Дабы не потерять ориентировку во времени, тем более что ориентировка в пространстве была потеряна безвозвратно, приходилось придерживаться какой-то системы отсчета. Самой простой и удобной из них была та, где за единицу измерения принимался период, объединявший сон и бодрствование.
Той же самой системой пользовался и я, называя свои условные сутки несправедливо забытым русским словом «обыденки», как раз и обозначавшим трудовой день и покойную ночь, взятые вместе.
Так вот на протяжении по меньшей мере семи обыденок я почти непрерывно практиковался в языке вредоносцев, отрываясь от занятий только для сна и кормежки. Кто-то разговаривает на мертвых языках, кто-то предпочитает искусственные, а на мою долю достался язык, по известным причинам понятный одним только его обладателям да еще таким талантам, как вещун.
Дошло до того, что даже во снах я стал ощущать себя вредоносцем — босым, одетым в накидку из луба, поедающим пиявок, ночующим в болотном бочаге и мечтающим о грядущей счастливой жизни в Ясмене, то бишь в Нашей стране.
Единственной отдушиной для меня была кормежка, но она случалась не так часто, как этого хотелось бы, — примерно раз в обыденки, когда охотники возвращались в поселок.
Как оказалось, доставляли они не только полудохлых бабочек, являвшихся, так сказать, побочной добычей, но и много другой пищи, более подходящей для мужчины в расцвете лет, ведущего свою родословную от приматов, предпочитавших мясную пищу любой другой.
Значительную часть трофеев составляло то, что на моей родине принято было называть гастрономией — битая птица, рыба разных видов, наиболее лакомые части мясных туш (целого барана, а тем более быка по воздуху не попрешь).
Самое занятное, что некоторые продукты уже прошли кулинарную обработку. Невольно напрашивалась мысль, что тенетники, по примеру небезызвестного барона Мюнхгаузена, умеют подманивать к себе жареных уток, а рыбу в реках ловят исключительно копченую.
Вещун, питавшийся редко, но метко (ни один человек не смог бы умять за один присест столько, сколько запросто съедал он), однажды разъяснил мне этот феномен.