— Благодарю тебя, угодный Тимофею.
— И я благодарю тебя, братец… Позовите следующего!
Следующим оказался некто Лоча, сотник Стражей Площади. Службой он был доволен, все что положено исполнял, чтил и соблюдал. В последних ошибках, совершенных его Стражей, полностью раскаивался, хотя никакого отношения к ним не имел. Слово, выпавшее ему в Письменах, было КИЛЬКА. Лучший Друг прокомментировал это следующим образом: «Ты, Лоча, человек мелкий и заурядный, зато верный и бескорыстный. Пора воздать должное и таким людям, ведь их большинство на Вершени. Быть тебе отныне Главным Стражем Площади и Другом, Допущенным к Столу. Служи на совесть!»
Подобным образом решалась судьба каждого, кто поднимался на Престол. Повар назначался губернатором, губернатор — сборщиком нечистот, правда, не простым, а первостепенным. Лекаря отправляли в глашатаи, глашатая производили в тысяцкие и направляли в действующую армию. Место погибшего геройской смертью Доброго Друга занял рядовой соглядатай, неизвестно чем приглянувшийся Лучшему Другу (выбранное им слово КОСТЬ было определено как высшая степень преданности, деловитости и компетентности). Несколько человек были осуждены на смерть, но не за покушение на реликвии Тимофея, а за куда более мелкие проступки, якобы случайно всплывшие по ходу дела. Все это напоминало хорошо подготовленный, заранее отрепетированный спектакль.
Лишь однажды Лучший Друг оказался в затруднительном положении. Взобравшийся на Престол звероватого вида гигант оказался не Свиром, смотрителем крутопутья, а Троилом, знаменитым разбойником.
— Здоровья тебе и долголетия, угодный Тимофею! — рявкнул он. — Есть у меня намерение разграбить завтра этот вонючий город. Что скажут об этом Письмена?
— Открой их и сам выбери вещее слово, — не растерялся Лучший Друг.
— Это мы запросто. Давай свое железо. Только чтоб без обмана!
— ФРИТЮР! — объявил Лучший Друг, в очередной раз склонившись над Письменами. — Смысл этого слова скрыт от нашего понимания. Это нечто такое, чему еще не пришел черед. Выходит, и замысел твой преждевременный.
— Неужели ты собираешься отпустить этого невежду с миром? — возмутился тот из Друзей, который, по словам Ягана, командовал Гвардией.
— Почему бы и нет, если так определено в Письменах. Но, если ты настаиваешь, я гляну еще разок. — Лучший Друг, как дятел, ткнулся носом в пюпитр. — После слова ФРИТЮР здесь стоит запятая. А запятая — это знак ограничения, усечения. Раз так, значит, ты можешь укоротить нашего гостя Троила с любого конца, хоть сверху, хоть снизу.
— Слышишь, разбойник? — Друг-гвардеец шагнул вперед.
— Слышу, кровопийца, — тяжко вздохнул Троил. — Велика премудрость Слова.
— Тогда топай к плахе.
— Придется, пожалуй.
Уже давно перевалило за полдень, но никто не покидал площадь, кроме осужденных на казнь да свежеиспеченных губернаторов, немедленно выбывавших к новому месту службы. Тысячи человек прошли проверку на лояльность, возвысились или получили отставку, а преступники все еще не были обнаружены. Голод и жажда мучили меня, нестерпимо ныли ноги, разламывалась голова. То, что происходило на Престоле, совершенно перестало занимать меня. Неожиданно мое внимание привлекло знакомое имя, произнесенное громко и без издевки:
— Яган, Бывший Друг, клейменый преступник и беглый колодник. Здесь ли ты? Не хочешь ли поведать нам о своих злоключениях? Поднимись сюда, сделай одолжение.
— Нас выдали! — с трудом выговорил Яган. Голос его неузнаваемо изменился, как будто кляп мешал внятной речи. — Ну что ж, я не буду виноват в том, что сейчас случится…
— Иди, тебя зовут! — зловеще сказал один из окружавших нас молодцов. Все они теперь глядели на нас. — А ты, — на плечо мне легла тяжелая лапа, — подожди.
Как ни велика была скученность людей на площади, но Ягана к Престолу пропустили беспрепятственно. Единым духом одолев лестницу, он встал у пюпитра с Письменами, спиной к Друзьям, лицом к народу. Всяким мне доводилось видеть его: перепуганным, отчаявшимся, лгущим, юродствующим, но таким, как сейчас, — никогда! Злое вдохновение совершенно изменило его лицо. Он выглядел библейским пророком, попавшим в общество тупоумных пастухов.
— Вот он я! — крикнул Яган на всю площадь. — Смотрите, люди! Многие еще помнят, как меня, подло оклеветав, изгнали из столицы! Вы, — его указующий перст нацелился в кучу Друзей, — надеялись, что я сгнию в колодках! Но мне суждено было уцелеть! Я познал каторгу, плен болотников и мрак лабиринта! Я сражался с кротодавами и шестирукими! Фениксы и Незримые не посмели причинить мне вред! Судьба хранила меня! Ибо я шел к вам с благой вестью!
— Какой же, скажи на милость? — деланно удивился Лучший Друг. Рядом с Яганом он выглядел форменным недомерком.
— Я вернул на Вершень Тимофея!
Толпа, до этого настроенная довольно скептически, онемела на секунду, а потом разразилась криками — протестующими, восторженными, издевательскими, ликующими, недоумевающими. Вскинув над головой руки, Лучший Друг потребовал тишины.
— И ты уверен, что это именно Тимофей? — елейным голосом спросил он.
— Да! — отрезал Яган.
— А тебе известно, что будет, если он окажется самозванцем?
— Известно!
— Но ведь казнят не только самозванца, но и всех его приспешников.
— Я не боюсь! Он истинный Тимофей. Его признали вожди болотников, Фениксы, Незримые. Многие из тех, кто находится на этой площади, уже беседовали с ним. Не пройдет и дня, как он воцарится на Вершени. И тогда все хулившие его жестоко поплатятся!