— Смотри, чтобы не убежал! — напутствовали его полицейские и, сев на лошадей, скрылись в ночной тьме.
Рыжик шел и молча всхлипывал, то и дело наклоняясь, чтоб дотронуться до ноги.
Шли какой-то пустынной улицей, среди заборов, из-за которых на улицу простирали свои голые ветви уродливые деревья. Улица была узка, и ветви висели над ней частой сетью. Казалось, что много длинных и тонких рук протянулись друг к другу и пытались сцепиться в крепком рукопожатии, но ветер, качая их, не позволял им сделать это, и деревья тихо и жалобно скрипели. Сквозь узоры ветвей видны были фатально плывшие в небе тучи, и их медленное, тяжелое движение было так тоскливо и бесцельно.
Вдали виднелись темные силуэты каких-то построек, и жалкие огоньки фонарей, мерцая кое-где средь них, делали ночь еще тоскливей и мрачней.
— Вот тебе, проклятый! — радостно взвизгнул Рыжик, взмахнув рукой в воздухе… И вслед за его визгом раздался жалобный визг Гуляя.
Савелий остановился.
— Что это ты собаку-то?.. — угрюмо спросил он, посматривая искоса на Рыжика.
— К-камнем тррахнул! Попал хорошо. Что, дьявол, воешь? Вой, вой! Я выл. И еще бы завыл, но больше голосу нет.
Рыжик захохотал дробным, металлическим смехом и грузно опустился на землю.
— Дальше я не пойду. Устал я и иззяб. Здесь я издохну. Дальше ни-ни! будет.
Он вытянулся на земле и замолчал, скорчившись в странный, лохматый ком.
Савелий тоже стал, молча оперся на палку и уставился на него глазами, переминаясь с ноги на ногу и желая сказать что-то.
Где-то неподалеку приютился Гуляй и тихо взвизгивал.
Минута за минутой, медленные и тяжелые, проходили в молчании и точно камнями ложились на Савелия. Он, стоя над Рыжиком, сопел и, сгибаясь над ним, наконец осторожно дотронулся до его плеча.
— Пойдем, брат! — сказал он, точно выдавив из себя эти два слова.
— Куда? — не поднимая головы, спросил Рыжик.
— В участок, — тихо прошептал Савелий.
— Н-не хочу! — двинулся Рыжик. — Не могу. Бывал уж я там… А ты пошел прочь. Пошел прочь! — звонко выкрикнул он, садясь на земле и показывая рукой куда-то вдаль. — Пошел! — настойчиво повторил он, видя, что Савелий не двигается с места.
— Не могу я уйти, — заговорил Савелий, вздыхая. — Невозможно это. Нужно тебя представить. Ты не сердись на меня, брат! Что ж такое? Там тепло, и сыт будешь. А то вон ты какой больной. Помрешь еще на улице где. Разве долго?
— Э-эх ты, Иуда!.. Иуда ты предатель! Товарища продал! Как собаку бы тебя камнем хватил, но сил нет. Оз-зяб я… и хвор, это верно. А хватил бы… ох, как бы хватил, кабы сила! Но ты… подлец! — И Рыжик снова вытянулся на земле.
— Эх, брат! — заговорил Савелий. — Непонимающий ты. Какая наша жизнь? Волчья жизнь! Хорошо это? Ну скажи! Вот то-то! — уверенно кончил он, видя, что Рыжик молчит. — Рад я, что могу по-человечески пить, есть, а ты всю жизнь мог мне нарушить… Ну, вот оно и вышло так… — И он снова замолчал, не умея сказать, как это вышло.
— Ну, а я? — ехидно спросил Рыжик, посмотрев на него, и закашлялся. Он кашлял долго, извиваясь змеею на холодной земле. — Ну, а я? — еще задыхаясь от кашля, повторил он.
Его вопрос, резко прозвучав в холодном осеннем воздухе, замер, покрытый тоскливым скрипом деревьев.
Савелий молчал и думал.
— А ты!.. судьба уж такая у тебя! — произнес наконец он, смущенно тыкая палкой землю.
— Су-удьба!.. Нет, не судьба, а потому, что ты мерзавец. Нет никакой судьбы, мерзавцы только есть! Понял?! — вдруг крикнул он.
Снова наступило молчание. Гуляй, перестав выть, подошел к Рыжику, лежавшему среди улицы, и глухо заворчал.
— Пшел! — крикнул на него Савелий и замахнулся палкой. — Слушай, Гриш, пойдем!
— В участок-то? — спросил Рыжик.
— В участок!