— Говорю-то про кого? Про одного знакомого… А ты думал, про тебя? Похоже, значит!
И, произнеся это, Рыжик зло усмехнулся в лицо Мишки. Мишка спокойно смерил взглядом стоявшего против него длинного и худого человека в рваных лохмотьях, с зеленым иссохшим лицом и невольно вздрогнул. Тот смотрел на него упорно, и его глаза сверкали так ярко, точно хотели что-то сжечь, а стиснутые зубы, резко обрисовав худобу щек и острые скулы, придали лицу какое-то непримиримое и хищное выражение.
— Гм! — буркнул Мишка и, побуждаемый желанием отделаться от посетителя, протянул ему руку с медяками и заговорил: — Возьми вот! А из больницы ты рано вышел. Плох.
— Это тут сколько? — нервно отрывая от своей рвани лохмот, спросил Рыжик.
— Тут-то?.. Полтина…
Тогда Рыжик, не протягивая руки к деньгам, громко засмеялся и, весь трясясь от смеха и обуревавшей его злобы, стал выкрикивать звонкими, высокими нотами:
— Спасибо! Оставь себе на саван!.. Жидомор ты!.. Хапуга!.. Грабитель!..
С каждым резким словом его как-то встряхивало, и, выкрикивая одно и то же слово по нескольку раз, наконец крича что-то совсем уже несообразное и непонятное, он стал перегибаться через отделявший его от Мишки прилавок с очевидным намерением вцепиться Мишке в бороду…
Если б в тот момент Мишка догадался спросить Рыжика, что обидного видит он в предложении полтины, Рыжик не сумел бы ответить на этот вопрос и, смущенный им, наверное бы успокоился. Но Мишке, брезгливо смотревшему на своего разбитого болезнью клиента, не пришло в голову такого вопроса, и, не ощущая в себе ничего, кроме настоятельной потребности поскорее отделаться от Рыжика, он отвечал на его ругань суровым и холодным тоном сытого человека:
— Ну, ты, брат, вот что, — сказал он Рыжику, когда тот перестал уже кричать и, задыхаясь, кашляя и скрипя зубами, упал на прилавок, — ты уходи прочь. Слышишь?! Пшел!.. Орать тут нечего. Думать — думай, что хочешь, но про себя, а орать ты не можешь. А ежели ты не уйдешь, можно вытолкать в шею… а то — так полицейского пригласить…
— Полицейского?!. — прошептал Рыжик, пораженный. Мишка Ефрейтор, старый, известный полиции покупщик краденого, человек, судившийся у всех мировых города, — позовет полицейского для того, чтоб отправить в часть его, Рыжика, делавшего с ним, этим Мишкой, большие дела!.. Полицейского, их общего врага!!.
Мишка спокойно задвинул «выручку», повторил Рыжику еще раз: «Пошел вон, ну!» — и, скрестив руки на груди, оперся спиной на полку с бутылками, сурово поглядывая на Рыжика.
Рыжик был ошеломлен его спокойствием. Он растерянно оглянулся вокруг себя.
Кабак был пуст и еще холоднее и спокойнее своего хозяина смотрел на Рыжика закуренными и закопченными стенами.
— Уйду! Давай мне полтину! — глухо сказал он Мишке.
— Ну, я, брат, тебе не должен, — зевнув, ответил тот.
— Как это? — спросил Рыжик и, поняв ответ в угрожающем движении, сделанном Мишкой к нему, махнул рукой и, шатаясь, пошел к двери.
— Подлец ты, Михаил! — обернувшись в дверях, простился он с старым товарищем и, хлопнув во всю мочь дверью, ушел.
Эта сцена на несколько времени подавила его злобное настроение. Он долго ходил по городу, разыскивая товарищей, никого не нашел и наконец, снова разозлившись, усталый, голодный и иззябший, забился в штабель леса, намереваясь переночевать в нем.
Сквозь щели между досками ему было видно матовое зарево от городских фонарей; лохматые, тяжелые тучи, слабо освещенные им, быстро бежали куда-то, гонимые сырым и холодным осенним ветром. От ударов ветра в доски штабеля по пустырю носились гулкие звуки…
Стараясь как можно плотнее закутаться в свои лохмотья, Рыжик вертелся с боку на бок и, чувствуя, что голод с каждым часом всё сильнее режет ему внутренности, прислушивался к боли и думал. Никто из товарищей за четыре месяца его болезни не пришел к нему справиться о его положении, никто, точно их и не было на свете!.. А они были. И с поразительной ясностью перед ним вставали их отрепанные волчьи фигуры, одна за другой, со всеми особенностями физиономии, речи и специальности каждого. Каждый из них почему-то представлялся ему «за своим делом».
Вот Курдик — специалист по просушке белья. Тонкая фигура на пораженных ревматизмом длинных дрожащих ногах, хищно согнувшись, тихо крадется вдоль забора к веревкам с развешанными на них простынями, рубахами и платками…
Курдик пропадает в какой-то странной мгле, и на смену ему выступает мрачный конокрад Алешка. Он стоит около чьей-то лошади и, нахлопывая ее рукой по крупу, глухо сипит: «Тпру, голубушка, тпру!.. Хо-хо-хо, милая!..» И вдруг его мощное тело вваливается на лошадь, он бьет ее и исчезает с ней, оставляя за собой хриплый рев и гул от ударов лошадиных копыт… Рыжику кажется, что эти звуки раздаются где-то в его голове, ему делалось больно, и он вздрагивал от холода и страха, что с ним снова начинается бред, долго возился в своей норе, и, когда, усталый, снова укладывался, — пред ним вставала другая фигура старого товарища… Все они были так или иначе обязаны ему, и, казалось ему, гораздо больше, чем он им. Пьяный солдат Савелий, с разбитой в драке с полицейским физиономией, глухо бормочет: «Никогда я тебя, Рыжик, не забуду, что ты меня выручил, — никогда!..» Рыжику даже кажется, что он чувствует удар руки Савелия по его плечу…
«Эх вы, люди!..» — думает он, вспоминая, сколько ему стоило выручить Савелия из рук знакомого полицейского, заставшего неосторожного и неповоротливого солдата за исследованием прочности замка у одной лавки. Сколько он тогда заплатил хожалому!.. Теперь бы эти деньги!..
Ветер поет свои скучные осенние песни, и Рыжику кажется, что и ветру обидно и горько за людей, которые не умеют платить старые долги…
Затем мысль его прерывается, и вот он в больнице… Скучные желтые стены и утомленные, серые лица сиделок и прислужников сливаются перед ним в один тоскливый фон, и на нем разительно резко рисуется некоторый обидный и горький эпизод…
Это было, когда он уже выздоравливал. Он лежал с закрытыми глазами и услышал, что к койке его подошли двое:
— Ба! Эта подозрительная личность, кажется, хочет ожить! — сказал один из подошедших.
— Совершенно верно-с! Температура понижается, уже тридцать восемь и три. Они живучи-с! Настоящие волки… — почтительно ответил другой…
И, пошуршав какой-то бумагой над головой Рыжика, они отошли от его койки.