— Ты, кажется, скоро совсем не будешь говорить со мной? Да? — тихо и покорно спросил он.
— Не знаю.
Ее короткий и сухой ответ остался без возражения. У него передернулось лицо и еще ниже опустилась голова.
Прошло несколько минут. Самовар тоскливо запищал раз-два и умолк. За дверью послышались шаги, и в комнату вбежал румяный и свежий Коля, оставив на пороге согнутую темную фигуру няни.
— Папа! Здравствуй!..
И прежде, чем просиявший папа успел приподняться на стуле навстречу ему, Коля уже был у него на коленях и целовал его в щеку.
— Ну, ну-ну, как ты спал, Колечка? Скажи-ка.
— О! папа!.. — вдруг сделался серьезным Коля и, подняв торжественно и важно кверху правую руку с вытянутым пальчиком, заговорил быстро и сбиваясь:
— Превосходно!.. И какой я видел сон!.. Ах, это в первый раз еще!.. Сам сон приходил ко мне и говорил о себе! Ты понимаешь?! И тебя, мама, видел… Здравствуй! Я позабыл поздороваться с тобой… Это ничего? Прости! Ты рассердилась?.. Ты смотришь так строго… да ты уже рассердилась! Ну, ма-а-мочка!.. Не надо сердиться! а?..
Он соскочил с колен отца и подбежал к ней.
— Поцелуй меня!
Она наклонилась к нему и поцеловала его в лоб, оттолкнув одной рукой книгу, а другой оправляя на нем рубашку. Лицо у нее было утомлено, под глазами темные пятна, и взгляд сверкал сухо и решительно.
— Другой раз ты не забудешь поцеловать меня, — попомни! А теперь пей чай и брось свои глупые сны. Пей скорей и пойдешь гулять со мной. Садись!
— Нет, я расскажу, мамочка!.. Это и тебе понравится… Такой сон!..
Коля возбужденно хлопнул ручкой по коленке и приготовился говорить.
— Не нужно, я говорю тебе! Не нужно. Я не хочу слушать! — строго сказала она, блеснув на него глазами и нервно стуча крышкой чайника.
— Ну, как это можно запрещать ребенку рассказывать о снах? — заметил протестующе папа и, обращаясь к Коле, боязливо склонившемуся над столом, добавил:
— Говори, дружок, я тебя слушаю! Говори, это наверное будет интересно и маме. У нее болит голова, и она немножко сердится. Говори!
Мама сделала резкое движение стулом и громко и твердо произнесла по адресу мужа:
— Вы, Павел Егорович, хотите, чтоб он рассказал? Да?
Павел Егорович изумленно поднял кверху брови и дернул себя за ус.
— Ты сегодня, Соня, невероятно нервна; тебе бы лучше лечь в постель. Чем может волновать тебя желание ребенка рассказывать? Фу, боже мой, ведь это же абсурд!
Она гордо подняла голову и насмешливо улыбнулась в лицо мужу.
— Вы собственно скажите одно: хотите ли вы, чтоб он рассказал вам этот сон?
— Ну да, я хочу этого! Но не понимаю, почему тебя это так злит; не понимаю!.. Нужно бы сдерживать себя при ребенке. Дети ведь право же не виноваты в том, что боль от укола булавки или боль головы…
— Оставьте вы ваши нотации для себя, для лакея, няни или кого-нибудь там!.. а сами уж слушайте. Расскажи свой сон, Коля!
Она едко засмеялась и, откинувшись на спинку стула, уставила глаза в лицо мужа с мстительным выражением и с нервно сжатыми губами.
— Ну да, конечно, говори, Коля, и мы с тобой успокоим маму. Говори, мой мальчик! — стараясь не встречаться с взглядом жены и для этого нагибаясь к Коле, кротко сказал Павел Егорович, вытирая платком потный лоб.
Коля смущенно посмотрел на маму и, боязливо улыбаясь отцу, начал:
— Видишь ли что, папа… Видишь ли, как это было… Я сначала долго не спал и рассердил маму немного… А потом стал засыпать… засыпать… и вдруг слышу, что в спальне мамы шепчут… так тихо, тихо… и много. Я тогда взял и посмотрел из-за полога… И увидел сон, который был совсем как Степан Никитич… Помнишь, который бывал у нас когда-то давно? Вот совсем, как он! И усы, и одет так же… И большой. И он обнимал маму и целовал, и она его… А потом я сказал, что тоже хочу…