Мода и гении: Костюмные биографии Леонардо да Винчи, Екатерины II, Петра Чайковского, Оскара Уайльда, Юрия Анненкова и Майи Плисецкой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Портрет Екатерины II перед зеркалом.

Художник Эриксен Вигилиус. Уменьшенное повторение портрета (1762; ГЭ). 1779 г. (с) Государственный Русский музей, Санкт-Петербург, 2020

Великий князь Петр Федорович готовил сюрприз своей тетке-императрице, нелюбимой супруге Екате­рине и недоброму русскому двору. Он был похож тогда на милого мальчишку-проказника: скрытничал, загадочно улыбался, шушукался с прислугой и молчал. Очень боялся, что его раскроют и сюрприз не получится.

О том, что готовится, знал камергер и великий молчальник Брокдорф, преданный великому князю. Вместе они придумали военное костюмированное дефиле, каких Россия еще не видывала. Наследник трона мечтал зело удивить императрицу и свою супругу, доказать, что он не безропотный увалень, не Петрушка на посмешище, не фигляр с оловянной шпажкой. Он — будущий монарх. Он знает, что нужно неповоротливой, отсталой России. Он ее пробудит — прусским маршем, флейтами и барабаном! Но, тсс, тише — это пока секрет.

В своих покоях великий князь шушукался с Брокдор­фом, потом оба смеялись, курили трубки, выпивали и шептались вновь. Супруга Екатерина ненавидела и Петра, и его приспешника-голштинца. Заговорщицкого шепота она не расслышала. Императрица Елизавета почитала загадочные улыбки племянника мальчишеством, баловством и ни о чем не подозревала. Но ее верный пес Александр Шувалов чуял недоброе.

Петр терпеливо ждал, Брокдорф регулярно докладывал, как формируют, пакуют и перевозят его сюрприз из Киля в Кронштадт, из Кронштадта — в Ораниенбаум. И наконец, в апреле 1756-го, когда Екатерина с сыном и вельможами перебрались в город «апельсиновых дерев», настало время открыться. Петр Федорович в наглом синем мундире голштинских войск, который носил до этого лишь в своих комнатах, скомандовал семейству выйти на балкон, вельможам и полкам — выстроиться перед дворцом. Нехотя подчинились. Воодушевленный великий князь дал начало торжественному маршу. Показались его обожаемые синие голштинцы, его немецкие войска, его сюрприз!

Рослые, подтянутые, стальные, они шли красиво, нога в ногу, тянули носок и молодецки печатали шаг, согласно уставу, который знали до последнего шпицрутена. Придворные притихли. Тишина эта пахла грозой. Екатерина послушно стояла на балконе и хранила молчание — изо всех сил пыталась не рассмеяться от ужаса и комизма представления. Рядом недовольно сопел ее недруг, елизаветинский пес Александр Шувалов. В ту минуту он был соратником. Граф ненавидел Петра и не мог скрыть раздражения: нервный тик перекосил лицо, пришлось прикрыться кружевным платком, пусть думают, что это слезы умиления.

Великая княгиня наблюдала за русскими солдатами, выстроенными у дворца. Притихшие, суровые, напряженные, всем своим видом они показывали, как презирают крыс-голштинцев. Кто-то даже зло сплюнул. Потом в своих записках она припишет им такие слова: «Эти проклятые немцы все проданы прусскому королю. Это все предателей приводят в Россию».

Петр Федорович устроил этот парад с заделом на будущее. Такими, стальными и немецкими, должны стать русская армия и государство. Голштинское представление — пролог будущих реформ. Бедняга наследник не понимал, что этим дефиле он настроил против себя полки и двор и подписал себе смертный приговор. Русские солдаты были против голштинцев. Русские вельможи были против голштинцев. И его супруга, София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст, в православии Екатерина, тоже была против голштинцев и всех вообще немцев. Россия не должна стать Пруссией, Петр Федорович не должен стать императором — она это понимала. И, наблюдая позорный немецкий парад, во мнении своем утвердилась.

Великая княгиня тоже умела таиться и ждать. Она подготовила супругу ответный сюрприз: 28 июня 1762 года совершила государственный переворот. Петр III был свергнут и вскоре скончался от апоплексического удара, столь распространенного среди русских монархов. София Августа Фредерика стала императрицей Екатериной II. Она быстро забыла о своих немецких корнях, преобразилась в просвещенную и жестоко карающую Минерву, из Зевесовой главы рожденную, великую наследницу славных дел Петровых. Свой неоклассический костюм, свои блистательные латы она превратила в действенное средство военно-политической пропаганды.

ФОРМЕННЫЕ ПЛАТЬЯ ИМПЕРАТРИЦЫ

«Зрелище странное, привлекательное, пленительное», — писал историк Александр Брикнер о Екатерине II во время переворота 1762 года. Он не участвовал в нем, не видел дерзновенную государыню в гвардейской форме, мчащуюся в Петергоф с разнаряженной свитой, чтобы арестовать ненавистного Петра III. Но с помощью мемуаров и портретов ему удалось в подробностях изобразить судьбоносные для России события и главную их участницу, будущую русскую императрицу. Ей, бесспорно, шел «военный униформ», и смотрелась она верхом на жеребце и правда восхитительно.

Екатерина умела без слов вести речь так, чтобы ее поняли и безграмотные унтера, и первые государственные вельможи. Одежда была ее особым беззвучным военно-политическим языком. Когда она желала о чем-то сообщить, то просто надевала костюм, например, в 1762 году офицерским мундиром объявила о начале государственного переворота. Это был хорошо продуманный ход. Екатерина рассчитывала на поддержку всех тех, кто ненавидел пудреных пруссаков и Петра III, кто мечтал о возвращении благословенных времен императрицы Елизаветы. И потому выбрала старый добрый, многими любимый мундир той самой елизаветинской эпохи, словно бы говоря: «При мне все будет как при матушке-государыне». Ее намек прекрасно поняли и при дворе, и в армии.

Великой княгине кафтан одолжил Александр Талызин, молодой, ничем не примечательный подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка. И мундир его тоже был скромным — однобортным, с отложным воротником, золотой обшивкой и медными пуговицами. Никакого гвардейского шика.

Впрочем, Екатерина о шике тогда не думала. Она думала о том, какое впечатление произведет на петербургские войска. И еще о том, чтобы кафтан хорошо сидел. Талызин был невысок и худощав. Мундир, хоть и пришелся Екатерине впору, не сходился на груди. Перевязываться на амазонский манер императрица не решилась и придумала другой способ: к верхним петлям прикрепила шнурки, которые пристегнула к пуговицам. Так по крайней мере грудь не вываливалась и борты не расходились.

Свой бунтарский наряд она составила из всего, что было под рукой. Мужские бриджи-кюлоты, скорее всего, были ее собственными — узкие бриджи Талызина ей бы не подошли. Ботфорты, возможно, тоже подобрала в своем богатом гардеробе: к тому времени она скопила множество мужских вещей, которые иногда надевала на маскарад. Темляк, украсивший шпагу, Екатерине преподнес Григорий Потемкин, служивший в лейб-гвардии Конном полку (этим отчасти объясняется любовь императрицы к конногвардейцам, полковником и шефом которых она стала). Через плечо будущая царица надела ленту ордена Святого Андрея Первозванного, которую буквально вырвала из рук обомлевшего графа Панина.

Мундир лейб-гвардии Семеновского полка Александра Талызина, в котором Екатерина II совершала государственный переворот. Отчетливо видны шнурки, прикрепленные императрицей к верхним петлям. Фотография начала ХХ в.

В шляпе с дубовыми ветвями, в мундире, ленте и ботфортах Екатерина была уже не молчаливой супругой Петра III. Она была карающей императрицей, «странной, привлекательной, пленительной», которой так восхищался историк Брикнер.

Мундир государыни говорил о том, что она против «прусских» реформ Петра III и против прусской формы. Екатерина словно бы обещала офицерам свое покровительство, награды, земли, крестьянские души, всё, что они пожелают. Гвардейцы ее поняли и поддержали переворот.

Екатерина, прирожденный политтехнолог, принимала во внимание и особый психологический эффект военной формы. Мундир был «силовой одеждой», убеждавшей быстрее парадного платья и горностаевой мантии. Он устрашал, демонстрировал власть и силу. Задачей новоявленной государыни было не только переманить на свою сторону противников Петра III, но и устрашить тех, кто его открыто поддерживал.

Еще одна причина, почему царица выбрала офицерскую форму, заключалась в том, что она в дни переворота должна была с молниеносной быстротой реагировать на происходившие события и оказываться именно там, где нужно. Мчаться галопом в дамских нарядах было неуместно и неудобно. Военное платье, которое она полюбила еще в 1750-е годы, оказалось самым подходящим.

У кафтана лейб-гвардии Семеновского полка интересная судьба. В 1763 году его вернули прежнему владельцу, Александру Талызину, успевшему за год получить чин гвардии поручика и стать камер-юнкером, обласканным двором и властью. Екатерина никогда не забывала тех, кто ей помог взобраться на трон. Позже кафтан хранился в семье Апраксиных, потомков Талызина. К его верхней петлице кто-то приколол забавную записку о том, что он был «надеван» Екатериной, когда она «ехала на правительство». Однако в конце XIX века записка исчезла, а вместе с ней и Андреевская лента. И в 1902 году последние представительницы рода, сестры Талызины, проживавшие в селе Денежникове, торжественно передали мундир славного предка в музей лейб-гвардии Семеновского полка. Во время Гражданской войны офицеры белой армии перевезли кафтан за границу. Гораздо позже его обнаружили в Польше и передали в собрание российского Государственного исторического музея.

***

В июне 1762 года, совершив переворот, Екатерина стала всеми признанной императрицей. Но даже в новом статусе она продолжала любить маскарады и шутливые переодевания. В начале 1763 года по-юношески резвилась на рождественских балах, доставляя себе, как и прежде, «минутку развлечения и веселья». На один из них отправилась в настоящем военном мундире, впрочем, неизвестно, какого именно полка. Заметно раздобревшей императрице сложно было выдавать себя за юношу-гвардейца (как она делала раньше). Поэтому на кафтан она накинула домино, чтобы скрыть дамские округлости фигуры.

Екатерине Алексеевне вполне удалось это перевоплощение, никто, даже самые близкие придворные, не догадались, кем был ловкий молодой человек в маске, плаще и мундире. Вдохновленная костюмным успехом, императрица осмелилась на большее — закрутила интригу с молодой особой. Об этом сообщила в «Записках»:

«Княжна (Анастасия Долгорукова. — О. Х.), прошед мимо, оглянулась. Я встала и пошла за ней; и паки пришли к танцевальному месту… Она оглянулась и спросила: “Маска, танцуешь ли?” <…> я сказала, что танцую. Она подняла меня танцевать, и во время танца я подала ей руку, говоря: “Как я счастлив, что вы удостоили мне дать руку; я от удовольствия вне себя”. Я, оттанцевав, наклонилась так низко, что поцеловала у нее руку. Она покраснела и пошла от меня. Я опять обошла залу и встретилась с ней; она отвернулась, будто не видит. Я пошла за ней. Она, увидя меня, сказала: “Воля твоя, не знаю, кто ты таков”. На что я молвила: “Я ваш покорный слуга; употребите меня к чему хотите; вы сами увидите, как вы усердно услужены будете”. Усмехнувшись, она отвечала: “Ты весьма учтив, и голос приятный имеешь”. Я сказала: “Все сие припишите своей красоте”. На сие она мне говорила: “Неужели что я для вас хороша?” “Беспримерна!” — вскричала я. “Пожалуй, скажи, кто ты таков?” <…> “Я ваш”. “Да, это все хорошо; да кто ты таков?” <…> “Я вас люблю, обожаю; будьте ко мне склонны, я скажу, кто я таков”. “О, много требуешь; я тебя, друг мой, не знаю”. Тут паки кончился наш разговор; я пошла в другие комнаты, а княжна пошла со своей компанией».

История в духе рококо, а потому не стоит воспринимать ее слишком серьезно. Екатерина II была плоть от плоти века осьмнадцатого, в котором неожиданно брошенная шутка значила больше, чем увесистый тео­ретический трактат. Все вельможи шутили, все носили маски, имели самое галантное (согласно сценарию) обхождение и неплохо играли роли. Екатерина была актрисой самого сложного, политического жанра. Прекрасно разбиралась в театральном искусстве, обожала комедии и сочиняла пьесы. Кому, как не ей, было разыгрывать придворных, искусно водить дам за фарфоровые носики.

Судя по документам и мемуарам, императрица надевала мундир на маскарад всего несколько раз. Военный костюм должен был оставаться символом ее государственного служения, близости войскам, которые она, подобно Елизавете Петровне, баловала и которым щедро покровительствовала. Послушная и беззаветно преданная армия — один из столпов императорского правления. Это Екатерина понимала, а потому превращать офицерские мундиры в маскарадную шутку справедливо сочла неправильным.

В форме императрица появлялась во время полковых праздников, парадов, торжественных выходов и выездов, на богослужениях и учениях, в дни тезоименитств, коронования, орденских праздников. В армейском кафтане, верхом на игривом жеребце отправлялась в военный лагерь и там «изволила смотреть до окончания военную экзерцицию, а после — атаки». В мундире пехотной гвардии «изволила подняться до рекогносцирования лагеря и пробыть при воинских онаго действия до десятого часа». В платье по форме артиллерии «смотреть изволила в подзорную трубу обоих корпусов примерную баталию», расположившись на занятых пехотой высотах. В дни флотских праздников и спуска на воду кораблей, а также посещая Адмиралтейство, Екатерина Алексеевна носила «дамский кафтан морского флота». 29 августа, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, в храмах по традиции проходили панихиды по убиенным воинам, на которых следовало быть в траурных одеждах. Но в начале 1770-х, говорят камер-фурьерские журналы, императрица завела обычай присутствовать на службе в военном платье — «длинном гвардейском зеленом мундире» или «армейском зеленом дамском мундире».