– Нет, я правда не понимаю.
– Она знала, в чем главное преимущество работы здесь – я разрешаю своим сотрудникам есть мороженое сколько влезет.
Я слизнула с ложки йогурт, увлажняя пересохшие губы. Нет слов.
– Они обе хотели, чтобы ты была счастлива. Просто у них разное видение, как сделать тебя счастливой. – Гэбриел задумчиво взглянул на меня. – Когда речь шла о тебе, Айви оказывалась в сложном положении. Она не считала себя хорошей матерью, но не могла полностью оставить тебя на попечении Сисси. Правда, встать между тобой и Сисси труднее, чем приручить блоху. Если уж Сисси придет в голову кого-нибудь осчастливить, ее невозможно остановить, а твоя мама всю жизнь страдает из-за разбитого сердца, просто старается не подавать вида. Но они обе очень тебя любят, только по-разному показывают свою любовь. И не всегда разумным способом.
Я смотрела в стаканчик, топя хлопья гранолы в тающем йогурте.
– Ты совершенно прав. – Я подняла глаза. – Ты знал о мамином первом муже?
Гэбриел медленно кивнул:
– Я был знаком с Элтонами. Хорошие люди. Моя мама работала сиделкой. Когда миссис Элтон заболела и оказалась в инвалидном кресле, мама за ней ухаживала. Мистер Элтон был президентом банка. Когда я вернулся из Вьетнама, он дал мне кредит, чтобы я мог начать свое дело. А Эллис… Эллиса ужасно жалко. Он был очень, очень славный парень. Большая потеря для всех нас, но для твоей мамы – особенно. Чтобы справиться с таким горем, нужно быть очень сильной.
– Она вовсе не такая, – тихо произнесла я. – Раньше мне казалось, что она сильная. Я восхищалась ее независимостью, пусть даже мне и не было места в ее жизни. Я считала ее очень храброй, ведь ей все равно, что думают другие, мечтала быть похожей на нее. Но потом…
– Что потом? – мягко переспросил Гэбриел.
– Это сложно.
– Я неплохо разбираюсь в сложностях.
Я промолчала.
Гэбриел откинулся на стуле.
– Помнишь фрески в моем кафе, разные на каждое время года? Твоя мама приходила сюда по вечерам и рисовала их в благодарность за то, что я не беру тебя на работу. – Он накрыл мою руку своей. – Люди по-разному выражают свою любовь. Это не значит, что они любят тебя больше или меньше.
Не говоря ни слова, я встала, вошла в кафе и внимательно посмотрела на фреску на задней стене. Раньше я едва замечала эти картины. Они были для меня лишь фоном, недостойным внимания. Как и многое другое.
– Эту тоже мама рисовала?
– Да. Кстати, совсем недавно. Из-за артрита в плече она несколько лет не приходила ко мне рисовать.
– У нее был артрит?
– Да, и очень долго. Она говорила, что почти не могла поднять руку, но с тех пор, как начала реставрировать мебель, боли утихли.
– Почему я ничего об этом не знала?
Гэбриел пожал плечами и посмотрел мне прямо в глаза:
– Может, потому что не спрашивала.
Я подумала о своей жизни в Нью-Йорке. Теперь я совсем не та, что раньше, – умная, профессиональная, спортивная, однако по-прежнему эгоцентричная. Мне стало стыдно. Я внимательно вгляделась во фреску, и у меня перехватило дыхание.
На стене был нарисован огромный раскидистый дуб, с ветвей на веревках свисали птичьи домики. Я узнала Древо Желаний, его густую листву, толстый ствол и дупло, похожее на рот. За дубом текла река, а на берегу, спиной к зрителю, сидели три девушки, держась за руки. Волосы у первой были неопределенного цвета (не то светло-каштановые, не то русые), у второй – рыжие, стриженные «под мальчика», а у третьей, сидящей в середине, по плечам струились золотые локоны, в которых отражался солнечный свет. Их наряды были явно из другой эпохи – из пятидесятых или шестидесятых. Девушка в середине беззаботно запрокинула голову, а ее подруги слегка наклонились к ней, словно признавая, что белокурая красавица здесь главная.
На раскидистых ветвях висели домики для ласточек. Казалось, листья шевелятся на ветру. Я подошла ближе: мне почудилось, что внутри одного из домиков виднеется светлое пятнышко – то ли ласточка, то ли отблеск солнечного луча. Только сам художник мог сказать, что это такое. А может, так изначально и было задумано, чтобы каждый видел то, что хочет увидеть.
Я шагнула назад и случайно натолкнулась на Гэбриела, стоявшего у меня за спиной.
– Мне пора в больницу к маме. Когда она очнется, передам ей привет от тебя.
– Уж передай, – отозвался Гэбриел, провожая меня до двери.
– Спасибо за йогурт. Сколько я должна?