И каждую ночь она уходит. Убегает. Исчезает. Растворяется. Каждую чёртову ночь, кроме последней.
Потому что этой ночью она не ушла. Потому что этой ночью она ответила:
Я хочу, Драко.
И, открыв глаза, она уже не могла думать ни о чём другом. Принимая душ, надевая форму, завязывая волосы в хвост, поднимаясь в Большой зал, сидя напротив него с пустой тарелкой, на каждом из занятий, механически водя пером по пергаменту, она всё время повторяла:
Я хочу, Драко.
Повторяла так долго, что, кажется, сама в это поверила.
— Ты выглядишь… потерянной.
Гермиона вздрогнула и обернулась. Это Джинни. Всего лишь Джинни.
— Почему ты так думаешь?
— А почему Гермиона Грейнджер сидит в библиотеке за пустым столом без единой книги и без единого клочка бумаги?
— Я просто думала.
Джинни присела к ней, внимательно вгляделась в её лицо и спросила:
— И о ком же?
— Ни о ком. О занятиях.
— Гермиона, когда ты так неожиданно порвала с Роном, я не понимала. А теперь я догадалась: тебе нравится кто-то другой.
— Конечно, нет!
— Ты думаешь, я никогда не сидела вот так, погружённая в свои мысли, и не думала о Гарри?
— Он так и не…
— Нет. Он пока меня не замечает. Но сейчас речь о тебе. Можешь не говорить, кто этот человек, если не хочешь, но хотя бы скажи, что ты сейчас думала о каком-то парне.
— Ладно. Я думала о парне, — ведь это действительно так и ей надо признаться в этом хотя бы себе.
— Он тебя не замечает?
«Он смотрит на меня каждую ночь, Джинни, в моих снах. И смотрит каждый день наяву. А я смотрю на него. Где бы мы ни находились, как бы далеко друг от друга ни были, даже отвернувшись, даже в разных сторонах этого огромного замка — мы смотрим друг другу в глаза.»
— Он меня видит.
— Это отлично! То есть я надеялась, что вы с Роном помиритесь…
— Это ужасно.
— Ты уже говорила с ним о своих чувствах?
Она говорила, если под чувствами понимать всепоглощающую ненависть. И не говорила, если подразумевать это внезапно вспыхнувшее… влечение?
— Всё гораздо сложнее, Джинни.
— Почему же?
— Потому что здесь нет никой симпатии. Нет никакого «нравится».