— Ей там лучше будет, дядя Лауринас. Сказано же: там наша пристань. Вот не приходишь на батюшкины проповеди…
— В другую… говоришь? — Лауринас будто не слышит болтовни Акмонайте.
— Солнце зайдет, поздно будет. Позаботился бы, пока не поздно, о спасении души.
Глаза Лауринаса влажнеют, он сморкается.
— Простит ей господь грехи, и запорхает легко ее душенька, отлетит. — Большими своими ручищами Акмонайте показывает, как будет порхать Петронелина душа.
— Так нет же у Петроне грехов, — снова прикусывает горькую усмешку Лауринас. — У меня полный мешок, у нее ни единого. Чиста-чистехонька.
Акмонайте по-мужски хлопает себя по колену.
— Не кощунствуй! Каждый человек грешен, уже едва на свет появившись. И ты, дядя, и она. Все!
— Ну и ханжа ты, Акмонайте, — искренне удивляется Лауринас. — Отец у тебя таким не был.
— Потому и убили!
— Ой, ханжа, ой, тесто перекисшее! Понятно теперь, почему на корню заплесневела! — вконец рассердился Лауринас. — Кому такое чучело нужно?
— Ах так? Чучело? Ноги моей больше у вас не будет! Не веришь? Спорим!
— Ладно, оставляй газеты на меже.
— Ох, подумал бы ты, дядя, о судном дне. У тебя же самого костлявая за плечами стоит!
Акмонайте хватает велосипед и бросается прочь.
Хуже с Саргисом. Его из усадьбы не выгонишь. В конуру сунешь — там не желает сидеть, воет, выпустишь — вертится под окном Петронеле и тявкает. Снова привяжешь — воет, да так пакостно: постанывая, взлаивая. А то выдавливает из себя низкие, хрипящие звуки, будто кто его душит.
— Ах ты, сволочь… Ах ты, етаритай! — Статкус впервые услышал, как Лауринас ругается. — Да замолкнешь ты наконец или глотку тебе заткнуть?
Огрел веревкой, Саргис принялся скулить пуще прежнего.
И замерла вновь занесшая веревку рука.
— Перед бедой… перед большой бедой воет собачка…
— Ну что вы такое говорите, хозяин! — возразила Елена, а у самой глаза влажные. — Балованный, привык в комнатах вертеться, а тут веревка на шее… Отвяжите — и замолчит.
Собака утихла. Лауринас места себе не находил.
— Перед бедой… перед большой бедой…
И, будто в подтверждение его слов, затрещала яблоня. Без ветра, никем не задетая. Обломилась и рухнула па землю, точнее говоря, не выдержавший груза плодов большой сук, чуть не полдерева.
— В саду у отца вот так же яблоня рухнула. Он и помер вскорости.
— Мало ли деревьев падает, подгнило — и крак! — отважно сопротивлялась Елена. Но по глазам жены Статкус понял: сама почти верит в роковое знамение.
— Бросились братья дерево поднимать, отец не пускает, — не слушая ее, растроганно повествовал Лауринас. — Похороните меня, говорит, тогда и спилите. Пень отростки даст. Недолго вам ждать, дети. На святую Анну не станет у вас отца. Так и вышло. Спокойно, чинно; велел сыновьям гроб сколотить. Хотел увидеть вечный свой приют. И место на кладбище подобрал, и крест дубовый смастерил. Имя, фамилия, год рождения…
— Не вздумайте за гробом для живой ехать! — рассердилась Елена.
Лауринас отмахнулся:
— Где там! Радуются люди, ежели к поминкам достанут. Вон на одном хуторе длинный такой помер, а ему короткий гроб привезли. Большого во всем районе не нашлось, хоть бери и без гроба в землю опускай.