Древо света: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не только в литературах стран социалистического содружества, но и в литературах некоторых республик Советского Союза живет стремление все глубже и глубже исследовать вопрос о том, как в определенное — скажем так: переломное — время и в определенном месте формируется тот человеческий материал, из которого состоит социалистическое общество. Несомненно, вопрос этот продолжает тревожить Миколаса Слуцкиса — одного из самых чутких исследователей проблемы «человек и время». Судьба родной республики дает для этого немало оснований. Ведь и сам автор, и многие его герои провели детство, или юность, или даже первые годы зрелости в условиях буржуазного государства.

Они пережили и немецкую оккупацию в годы первой мировой войны, и новые горькие беды в дни второй мировой войны и фашистской оккупации, и радость освобождения — приход Советской власти в 1940-м, и годы классовой борьбы в деревне: террор «лесных» — буржуазных и фашистских бандитов-недобитков.

Пережитки этих прошлых лет не могли не сказаться на характерах и судьбах людей — сказаться по-разному: от того сопротивления среде, которое формирует бойца, до той или иной формы «конформизма», которая так или иначе, явно или тайно увечит судьбу и характер человека.

Не в пример другим романам Слуцкиса, написанным в последние годы, действие нового его произведения «Древо света» целиком происходит в деревне, и каждый «городской» в нем — это уже «отрезанный ломоть» или интеллигент в первом поколении — лишь случайно и косвенно связанный с родными местами.

Когда происходит действие романа Слуцкиса? Как и в поздних произведениях Катаева, как в романах Макса Фриша последних лет, временные пласты в нем перемешаны: прошлое, настоящее, а может быть, и будущее живут в нем одновременно, иногда «материализуясь» в видения. Так навстречу восьмидесятилетнему колхознику Балюлису, который везет продавать на базар яблоки, вдруг выезжает укрытая рогожей телега с трупами убитых сорок с лишним лет тому назад «лесных» бандитов, и будет в ней лежать и его враг, завистник и соперник барин Стунджюс, и его приятель Акмонас — по дурости и слепоте затесавшийся в отряд бандитов. Два раза встретится с самим собой и не посмеет окликнуть себя один из основных героев книги — неудачливый художник, несостоявшийся архитектор и, очевидно, состоявшийся администратор Статкус.

И это «виденье» во вполне реалистическом романе естественно и знаменательно. Потому что беда Статкуса и заключается в том, что в сложных переплетениях времени и судеб народа он не сумел «встретиться с собой» — найти свое, личное, неоспоримое задание в большой общей судьбе. «Неуменье» встретиться с собой не приносит добра и всем его близким. Не став собой, он лишен воли — подлинной целеустремленности, подлинной силы. Он, в сущности, искалечил судьбу жены — Елены, милого, поверившего в его силу Олененка, и не помог дочери — «свету очей своих» — преодолеть те подросточьи трудности, которые не лечат дидактикой: «А вот мы в наше время»…

Статкус не совершил ни одного злого дела, но не довел до конца ни одного дела доброго и полезного.

И женился не по любви, а в надежде пожить на счет чужой любви к себе; и ребенка, обожающего «всесильного отца», обманул, «мотаясь по объектам» и проводя приятные «уик-энды» на стороне. И Елена-Олененок превращалась в обслуживающую супруга «мамочку», а Неринга, дочь, потолклась около науки, около искусства, попыталась неудачно покончить с собой, спуталась с «фирменным парнем» и превратилась в преждевременно увядшую, безразличную ко всему двадцатисемилетнюю женщину. Нет, прошлое, «корни» Статкуса — горькие: он сын батрачки, изнасилованной хозяином и выгнанной со двора, как собачонка. Отчим принял «байстрюка» пусть не слишком охотно, но по-человечески. Статкус заработал пулю в грудь от «лесных» бандитов. Но сопротивление среде в нем не вырастает до «действия», и вот почему внешне благополучная семья его не была счастливой, и внешне полезная деятельность не стала делом его жизни, определяющим «встречу с собой». Вот почему он и не смог выполнить просьбу маленькой дочки — «папа, нарисуй мне свет». Он нарисовал ей солнце, но она на это не согласилась. «Свет» — это, очевидно, нечто другое. И не только на рисунке — но и в жизни, и в человеческой судьбе. Обстоятельства недооценивать не следует. И существенно все — и унижения, перенесенные Статкусом в детстве, и то, что он «примак» — безродный сын нищей матери, женившийся на дочери владельца аптеки, «интеллигента». Правда, аптека была изъята Советской властью из частного владения, правда, в «интеллигенте» все время проступала черта неудачливого крестьянина, делая и его человеком «без судьбы». И эта «полубеспочвенность» клеймом легла на судьбы его дочерей — Елены, которая, в сущности, не осуществила того, что в ней было заложено, и Дануте, бессмысленно растратившей свою красоту и женственность и покончившей с собой.

Все они, о ком идет здесь речь, не нашли себя, не встретились с собой, не поняли, где, в чем скрыт тот свет, нарисовать который просила отца маленькая девочка Неринга.

С другой супружеской парой, с ее детьми, родителями, окружением — с Балюлисами, Лауринасом и Петронеле, читатель знакомится, так сказать, «с конца»: обоим супругам уже за восемьдесят. Нет, эти два труженика, крепко спаянные трудом, верностью, общей судьбой, отнюдь не похожи на умиротворенных и застывших в своем бессмертном величии Филемона и Бавкиду. Огромная, грузная Петронеле еле ковыляет, опираясь на две палки, и раздутое лицо се — как хороший кус сыра. От постоянной работы одно плечо малорослого «Филемона» — Лауринаса поднялось так высоко, что он кажется горбуном. И пребывают старики в состоянии непрерывной пикировки, подначивания. И надо обладать большим художественным и человеческим чутьем, чтобы дать читателю почувствовать, какой свет скрывается под той грубой корой, которой обросли два старых труженика…

Нет, никакого противопоставления «города» и «деревни», «почвы» и «асфальта» в романе Слуцкиса не существует. Но в нем живет противопоставление «света» подлинного и поддельного, красоты истинной и «массово-культурной».

Лауринас — как и Статкус — примак, да еще и из чужих мест, от самой латвийской границы. И отношения его с тещей, матерью Петронеле, складывались отнюдь не легко. Тем более (и это опять с доброй и умной усмешкой сумел показать автор) что юный Лауринас был рыцарем, романтиком, фантазером, украшателем земли, что он все время стремился «воспарить» над ежедневными заботами быта, сделать в жизни и для жизни нечто особое, необыкновенное. Именно для жизни, для «света» — и отсюда растет пронизывающая всю книгу труженическая ненависть к «железу», тому, которое не косит траву, не пашет землю, не колет дрова, а убивает людей, ненависть к винтовке, к войне за чужое дело, к «лесным» бандитам, к таким, как барин Стунджюс, которого Лауринас обгонял на деревенских скачках, потому что покупные «заграничные» кони барина не могли сравняться в резвости с его, Лауринаса, «конем-полукровкой», Жайбасом-Молнией.

И в час победы на скачках совершит он грех, который за десятилетия не простит ему Петронеле. Он вскинет на седло Маков цвет, чьи глаза улыбнутся ему под опущенной со шляпки вуалькой.

И после оскорбления, нанесенного ему тещей, Лауринас убежит из семьи и найдет в местечке дом, где обитает его Маков цвет. И увидит, что без вуалетки это просто худышка в ситцевом платьице и в комнате ее пахнет вареной картошкой и кошками. Все-таки память о победе на скачках, о Маковом цвете останется в нем жить так же, как остается в Петронеле жить и ревность, и страх перед непоседливостью своего «рыцаря».

Бессмертную сущность и чуть архаическое воплощение «света» раскрывает автор и в том «украшательстве» земли, которому предается мечтатель, рыцарь Лауринас.

На песчаном холме хутора родителей жены (уже давно покойных) Лауринас с любовью, тщанием, фантазией выращивает яблоневый сад — такой, какого нет во всей округе. И не для корысти, не для выгоды, а для красоты, для «победы», на которую не способны другие. А торговать он толком не умеет, да и не хочет, а больше одаривает плодами соседей и прохожих, и что делать с плодами труда, в сущности, непонятно. Да и корова Чернуха дает слишком много молока, и девать все это изобилие некуда.

А семьи нет. Один сын — милый Казис — утонул совсем юным, а Пранас — любящий, добрый, «хоть к ране его прикладывай», — это уже отрезанный ломоть, городской, отрастивший модную бороду на широком крестьянском лице, попавший в плен той псевдокультуры, носительница которой Ниёле — его вторая жена, никак не пригодная для того райского уголка, в котором обитают родители мужа.

Нет, умный автор не зовет нас в прошлое, не идеализирует деревню и деревенский уклад. Но он спокойно и мягко напоминает о том, что «древо света» — «самое высокое из всех саженых и несаженых деревьев» — осеняло этот сложный и противоречивый уклад со всем тем злым, но и со всем тем добрым, которое в пего входило.

Об этом размышляет и Лауринас, возвращаясь вечером с мельницы, а с ним, в сущности, и автор: «Как же короток этот день, господи, да и жизнь, вся жизнь! В вечерний час многим такое на ум приходит, особенно тем, кто в дороге, пусть и недолгой. Но вот встречает путника налитой соками лета, всеми его ароматами сад, даже винная сладость малины полощет пропыленное дорогой горло — за амбаром все зреет и зреет крупная малина, второй месяц не кончается. Уже и мысли иные, и не так страшно поднять глаза в пустое небо. Тут еще долго будет сочиться свет, дольше, чем где бы то ни было; и остается надежда, что на поваленном древе света вновь проклюнутся почки, что оно снова могуче раскинет необъятную крону — мост между бытием и небытием».

«Поваленное древо света» — это всего лишь погасший вечером закат. Но образ этот — не «для красоты». И, все пристальнее вглядываясь в характеры и судьбы людей, все настойчивее ставя вопрос о личной ответственности, личной совести, личном вкладе человека в общие дела, автор порой возлагает слишком тяжкий груз вины на плечи отцов, отделяя семью, ее влияние от всех других и разнообразных влияний. Да, и Статкус и Елена виноваты перед Нерингой: Статкус в том, что, не умея «встретиться с собой», он не умел и помочь дочери. Вина же Елены в том, что она «выдумала» для девочки «всесильного носителя» света — отца, а он таким не был и не мог быть. Да и себя — «мамочку» — Елена «выдумала»; и собой она быть не сумела. А из всего прекрасного, что было заложено в Петронеле, эта мать семьи сумела передать сыну лишь доброту, которая стала в нем (от каких «обстоятельств»?) бесхребетной, засунула его под башмачок псевдокультурной болезненной истерички.

И почему врачи «Скорой», внимательно, с уважением лечащие больную старуху, колхозницу Петронеле, вместе с тем тут же прикидывают, нельзя ли купить столь «райский уголок» и преобразовать его на современный «энглизированный» лад?

Псевдокультура прагматична, корыстна, она ни в чем не схожа с «рыцарскими устремлениями» к красоте (порой комичными), которым предается Лауринас. И носитель этой «культуры» — супруга академика, продающая Лауринасу породистого щенка по кличке Уэльс — «в честь принца Уэльского», и ее дочь и зять — все они либо не могут встретиться с собой, потому что они вообще не существуют как личности, либо по слабости не могут сбросить с себя гнет «культурных» прагматиков.

Я не хочу и не буду упрекать автора за то, что в романе его дан «срез» определенного куска жизни с точки зрения «отцов» — среднего то есть поколения; с той правдой дедов, какую он раскрыл в образах Лауринаса и Петронеле — читатель не может не согласиться. Да, старикам не надо «встречаться с собой» — они всегда были собой — несмотря па огрехи и ошибки. И как знать — быть может, и состоится подлинная встреча Статкуса с собой, и может быть, из-за «пластмассовой» улыбочки Елены еще проглянет милая усмешка Олененка.

И может быть, зять «академика» пошлет к черту всех «престижных» собак «академика» и напишет к выставке свою, настоящую, хорошую картину. И неужели так уж неисправимы грехи Статкуса-отца — что не воскреснет для жизни Неринга?

Пусть решает этот вопрос читатель. Герои оставлены в пути: ведь роман Слуцкиса — не проповедь, не дидактическая притча, а предостережение.

Е. КНИПОВИЧ