— Во что бы то ни стало, — сказал комкор, — сбить противника с линии обороны Лысогорск — Горячеводская, стремительным ударом овладеть курортными городами и узловой станцией Минеральные Воды…
В основе плана наступательной операции лежал ночной маневр подвижной группы войск в северо-восточном направлении (Иноземцево — Карас) и неожиданный удар по противнику в полосе Константиновская — Горячеводская — поселок Свободы…
Ночью 11 января соединения 11-го гвардейского корпуса ворвались в Пятигорск, захватив богатые трофеи: 30 танков, 18 тяжелых орудий, более 500 автомашин с имуществом, 380 мотоциклов, 21 склад. Было захвачено в плен несколько команд поджигателей-подрывников, пытавшихся уничтожить наши прекрасные санатории, а также крупные предприятия винодельной и пищевой промышленности.
Отряды Казаева и Шевченко отбили у гитлеровцев 5 тысяч овец, 3600 голов крупного рогатого скота, несколько сот свиней. Все это фашистские «чабаны» готовили к погрузке в эшелоны и отправке на запад. Советские войска возвратили скот владельцу — совхозу имени Карла Маркса.
В Пятигорске капитан-лейтенант Булычев и Цаллагов, пользуясь короткой передышкой, подводили итоги событиям последних дней.
«Ночь 11 января 1943 года, — писал Булычев. — Пятигорск. В степях Северного Кавказа — свирепые ветры гонят тучи снега; на полях и у дорог — огромные сугробы. В них застревают повозки, автотранспорт буксует. Метели, метели, метели!.. Но кажется, что ничто не может остановить наступления частей Советской Армии. Это буря, которая сметает все на пути. За две недели под ударами Северной группы войск Закавказского фронта дивизии Клейста отлетели от ворот Владикавказа на север на сто сорок — двести километров».
Чтобы спасти свои части от полной гибели, Клейст приказал двум танковым и трем пехотным дивизиям, а также соединениям «Ф» (африканскому корпусу) остановить наше наступление на Куме — Золке. Кубанские и донские казаки Кириченко и Селиванова, танкисты и гвардейцы форсировали реки и смяли оборонительные заслоны противника.
А вчера утром танкисты ворвались в Минеральные Воды и перерезали пути отступления немцам. Бой продолжался около двадцати часов. В город хлынули гитлеровские танки и пехота из всех окрестных районов. Немцы старались спасти свои эшелоны и войска, застигнутые врасплох на этой большой узловой станции. Тысячу вагонов и пятьсот платформ, груженных танками, пушками, автомашинами, самолетами и другим вооружением, захватили наши части. Все это Гитлер послал армии Клейста, решившей зимовать па Тереке. Только специально для Баку предназначалось шестьсот вагонов авиабомб — в два человеческих роста каждая. Мой друг Габати сперва даже не поверил, а когда увидел эти длинные эшелоны и бомбы, ужаснулся:
— Скажи я своей старухе Чабе, что видел бомбу в два моих роста, со страху бы померла…
А когда я прочитал ему письмо, найденное в захваченной нами почте, у самого. Габати похолодело на сердце.
— Бета говорит: «Иди, Габати, домой, к старухе…» Как может сидеть мужчина дома, когда по земле ползет бешеный дракон и все живое пожирает?! — закричал в гневе Габати.
Вот это письмо гитлеровца Пауля Кеннинга:
«…Сегодня мы изрядно выпили. Солдатская жизнь опасна и горька. Одно утешение в вине. Выпив, развеселились— наплевать на все! Разговор зашел о наших предках, древних германцах. Роберт сказал, что они считали за честь пить кровь побежденного врага. Я ответил: «А мы разве не можем? Кровь противника сладка и горячит, как вино». — «А ты выпил бы?» — спросил Роберт. «Конечно!» — ответил я.
Ребята начали поддразнивать. Я был пьян. Побежал в сарай, вывел пленного русского солдата, самого молодого, какой там был, и приколол его, как барана. Он упал. Я подставил к груди стаканчик от фляги, наполнил его и выпил. Было тошно, ио я сдержался, уверял, что получил удовольствие. Другие солдаты тоже начали выводить пленных, прикалывали их и пили кровь. Так мы живем…»
А голос Левитана звучит, как всегда, спокойно и мощно:
«…В боях отличились войска генерал-майора Хоменко В. А., генерал-майора Коротеева К. А., генерал-майора Козлова П. М., генерал-майора Мельника К. И., гвардейские кавалерийские соединения генерал-лейтенанта Кириченко Н. Я. и генерал-майора Селиванова А. Г., а также танковые группы генерал-майора Лобанова Г. П. и подполковника Филиппова В. И.»
Салют, кавказцы!.. Вы помогли сталинградцам!..
Уже в пути мне вручили записку от Базилевского: мое начальство приказывало мне вернуться в Геленджик. Я понял: флот готовится к освобождению Новороссийка, Тамани, Крыма… Ехать через Тбилиси не хотелось. Лучше было бы встретиться с моими черноморцами в Керчи. Но приказ есть приказ. Надо прощаться с людьми, которые мне стали дорогими, близкими, родными. Путь от Моздокских степей и Владикавказа до Кубани… Сколько горя и сколько радости! Никогда тебя не забуду, сухопутная дорога фронтовая!
Рано утром на обледенелом газике я пробирался к Казачьему Ерику. Надо было повидаться с Диордицей, которого теперь все называют «Чапаем», очень хотелось повидать Анну Лахину. У нее горе. Она сама похоронила Михаила Попова — самого дорогого для нее на свете человека. Это случилось, когда гвардейцы выбивали фашистский заслон из станицы Воровсколесская. Миша тогда замещал комбата, находившегося на излечении в ближнем тылу. Старший лейтенант вел батальон на штурм станицы. К концу тяжелого боя прибыл и Диордица. Но не успел он еще принять командование, как ему сообщили, что прямым попаданием снаряда убит Попов…
«Чапай» и здесь остался верен себе. Он направил к немцам парламентеров — старших сержантов Кудрина и Влащенко — с ультиматумом. Срок — часы, минуты — он установил им точно. Безоговорочная капитуляция! Свой ультиматум Диордица предварительно подкрепил залпами «катюш» и других пушек.
Срок ультиматума истекал, а ответа не последовало. Не вернулись и наши парламентеры.
Тогда «Чапай» поднял батальон на штурм. Сам пошел впереди. Как только огонь артиллерии и «катюш» был перенесен в глубину, гвардейцы ворвались в станицу… Фашисты были смяты и разгромлены… «Полпреды», к счастью, остались живыми. Но «Чапаю» за самочинство грозил военный трибунал. Спас генерал Хижняк, выручил своего любимца.
Подъезжаю к Казачьему Ерику. Воздух наполняется гулом немецких штурмовиков. Они пикируют и сбрасывают бомбы. Шуршит мерзлая земля под колесами газика, воздушная волна подбрасывает нас вверх, и мы с водителем летим в кювет. Добро, что отделались легкими ушибами. Но газик вышел из строя. Бомбежка продолжается…
Наконец пикировщики ушли, и мы поднялись. Шофер остался возиться с газиком.
Я иду к гвардейцам с каким-то непонятным тяжелым чувством. Расположение батальона все перепахано. Зияют огромные воронки от разорвавшихся бомб. Диордицы на КП не было. На месте командирского блиндажа я увидел большую воронку, — наверно, фугаска в полтонны. Неужели?..
— У нас беда… большая, — пожимая мне руку, взволнованно сказал Михаил Буторин — один из боевых друзей Диордицы. — В штаб бригады угодила бомба… Погиб Терешков — наш батя… А «Чапай»…
— Диордица!.. — почти закричал я, не смея поверить…
— Он пока жив… Аня его спасла. Контужен он и осколком в живот ранило… А вот Аня, Анька наша… — Буторин опустил голову.
— Не может быть! — Я с трудом находил слова. Во рту пересохло.
— Да… — он смахнул рукой слезу. — Погибла…