Возвращались беженцы, жившие в лесах, в низких сырых землянках и шалашах Кобанского ущелья. Лица бледные, изнуренные… Возбужденные возгласы, слезы радости и слезы печали…
У закопченной печи причитает старая женщина в черном платке:
— Горе мне! Гнездышко мое!.. Где стены? Одна печь осталась. Горе вам, детки солдатские — внуки мои. Где вы будете жить?.. О, горе нам, горе!..
Два старика в ветхих полушубках подходят к женщине, успокаивают, ведут ее с внуками в свой чудом уцелевший от разрушения сарай. Причитания постепенно затихают…
В северной части села расположилась какая-то гвардейская часть. Возле двух дымящихся котлов выстроились ребятишки с котелками и кастрюлями. Проворные повара наполняли посудину кашей, а сидящий на железном бочонке пожилой солдат выдавал каждому по увесистой селедке и краюхе хлеба.
— Налетай, не зевай! — кричал белобрысый полнолицый повар. — Эй, малыш, гукни там, нехай все, какие есть, сорванцы бегут кашу лопать, пока горячая.
Габати остановился около большой, срезанной снарядом акации, хотел что-то сказать Булычеву, но подошедший старик в рыжей допотопной бурке и в маленьких очках перебил:
— Здравствуйте, люди добрые!.. Ирон?
— О, ирон! Из Майрамадага. Здесь вот моя родственница Зарифа жила. Где она?
Старик с удивлением посмотрел на Габати: такой пожилой — и солдат.
Габати понимающе улыбнулся. Правда, вид у пего был не совсем обычный. Да что с того! Сегодня чуть свет облачился в подаренную Ворожищевым пехотинскую форму, свою крестьянскую «спецовку» разведчика запрятал в надежном месте на чердаке, оставил только теплую юрскую шапку, привинтив к ней «капусту» с золотым якорем. Орел!..
— Жива твоя Зарифа, джигит, — по-осетински ответил старик. — На площадь она пошла. Там комиссия работает…
— Какая комиссия? — поинтересовался Булычев.
— Она настоящая, товарищ командир. Там целая гора мешков и чемоданов! Фашисты награбили… Вот, — старик вытащил из кармана большую связку ножей и вилок кубачинской работы. — Дочка уезжала на фронт и подарила мне, а герман-бандит забрал. Теперь секретарь Совета, Муртуз, достает, к примеру, какую вещь и спрашивает у народа, чья она. Нашелся хозяин — и получай свое добро назад. Только разве сразу найдется хозяин. Комиссия будет потом ходить по домам. Мне-то повезло…
Возле большого каменного дома лихо наигрывал баян. Баяниста загородила большая толпа людей.
— Кажется, наши! — сказал Габати. — Клянусь святыми, это та самая гармошка, которая играла у Дома Красной Армии в Орджоникидзе. Мы ездили тогда медали получать.
При подходе к дому встретилось неожиданное препятствие. На середине улицы стоял плечистый мужчина на костылях и кричал, указывая на вынесенный стол с вином:
— Кто не выпьет стакан гизельской — на праздник ходу пет! Кто не выпьет араки…
Он без конца повторял эту фразу, подкрепляя ее широкой улыбкой.
Пришлось заручиться этим необычным пропуском.
Сельчане обнимали моряков, а тех, у кого орденов и медалей было много, качали.
Габати заметил, что некоторые девушки целуются с солдатами гораздо больше п дольше, чем положено в таких случаях.
— Эх, старость — не радость… Кхе-кхе… — прокашлялся Габати. Обидно, что ни говори, — добро бы хоть одна бабенка бросилась к нему с объятиями.
Побыв еще некоторое время на этом стихийном празднике сельчан, Булычев и Габати направились к своему «виллису» и развернулись на северо-запад к селению Нарт, где их давно ожидал Бета Цаллагов.
Выбрались на Архонскую дорогу. И тут Габати вдруг услышал гул самолетов и встревожился:
— Коршуны! — Он хлопнул водителя по плечу. — Сворачивай!
— Ты что, Габати, своих не стал узнавать? — очнулся от задумчивости Булычев.
— Своих? — недоверчиво переспросил Габати. — Узнаешь, когда их не видать!
— А ты по звуку… Вон они, «ИЛы», а за ними — Яки»… На запад идут… — успокоил Булычев, показав на красивый строй наших штурмовиков и истребителей, летевших, прижимаясь к горной цепи.
— Тогда ладно.