— У тебя крыша поехала?
— Ага! — крикнул я. Перед собой теперь я видел не Вовчика, и не мерзкую жабу, и не горемычную царевну-лягушку — кроткая ослиная морда тянулась к ладони, на которой держал я свежую булку. Я отвел ладонь чуть назад. — Я прыгну в это окно головою вперед, если…
Ну?.. — я молчал. — Ну? Ну?
Кроткая ослиная морда тянулась за булкой.
— Если ты выпьешь свой кофе! — и я взял его чашку. Я бережно взял ее и поднес к своим изготовившимся, помягчевшим губам. — Смотри: я плюю в твою чашку! — и я в самом деле плюнул. Не смачно, но достаточно звучно. Прямо у него на глазах (остекленевших и выпученных). — А теперь пей! — сказал я. — Если пьешь — я прыгаю головою вперед!
Только так! Довести до абсурда гнилую теорию! Небрезгливое победительство! Х-ха! А лицо его стало багровым. Шумно, с присвистом он втягивал воздух и на скором выдохе выпускал. Наш столик стоял в закутке между окном и боком эстрады, влюбленная парочка за единственным соседним столом не обращала на нас никакого внимания, саксофонщик прочно удерживал «Серегу» цепкой рукой, так что подсказки ждать было не от кого.
Он, конечно, не выпьет! И тогда… Инициативу не упускать!
— Раз выпьешь — один-единственный разик — и не увидишь меня! Никогда! — наяривал я. — Но ты врешь, что так уж сильно ненавидишь меня! И теория толкотни у кормушки, теория кратковременного выхода за рамки дозволенного… Пойми, человечество перейдет в высшую лигу, лигу Богов, только всем скопом, океан все равно очищается, и чем ты хочешь в нем, Вовчик, быть? Консервной банкой на дне? Ты же, Вовчик, москвич! — выпалил я и, кажется, зря. Перебор.
Нет, никогда не страдал он по части брезгливости, и я, конечно, помнил осу. Я бил на другое, я включал в работу его интеллект. Но в чем-то я перебрал, интеллект его заработал в другом, каком-то своем направлении.
— Деньги за стекло и за ужин! — я крикнул.
Нет! Интеллект его работал в своем направлении: Вовчик сунул толстую руку в карман оттянутых толстыми ляжками брюк и извлек еще пару сотен. Кинул на стол. Небрежно. Решенно.
Видит Бог: моя цель состояла не в том, чтоб его одурачить. Я оглянулся: «Серега» и саксофонщик по уши влезли в свои разговоры. Оркестр разбрелся, на нас никто не смотрел.
— Ну? — крикнул я. И это уже прозвучало беспомощно.
— Согласен! — откликнулся Вовчик. И попритих. А мне вспомнился бегемотистого вида швейцар, который точно так же побледнел, когда я спросил, как пройти на балкон.
«Нету балкона! Весь отвалился!»— фальцетно огрызнулся швейцар и попритих, побледнел. Я хотел зыкнуть в ответ.
Возразить что-либо вроде: «В стране, которая вот-вот развалится на куски, такие балконы никогда не отвалятся!» — но, видя, как отчаянно перепугался швейцар своей лжи, промолчал.
— Я согласен! — прошептал Вовчик и принял чашку из моих дрогнувших рук.
— Так пей же! — заорал я. — Немедленно! Пей мои сопли!
— Я пью! Пью я! Я пью! — шептал он, примериваясь.
— Выпьешь — и не увидишь никогда больше меня! Никогда! — подхватив палицу, я выбил ею стекло и вспрыгнул на подоконник.
— Я выпил! — послышалось сзади.
Потрясенный, я оглянулся. Он был бледен и как-то особенно толст: капли пота стекали по рыхлым, подрагивающим складкам лица. И он поднимал чашку. Как под гипнозом, я следил за этой бордовой керамической чашечкой. Вот она взмыла высоко-высоко, зависла, вот медленно опрокинулась: последняя тонкая струечка вяло упала на стол… Ну, что ж!
Я повернулся к балкону…
Я повернулся к балкону и… не увидел его!
Ни пальм, ни фонтанов! Выходит, швейцар не надул?
Выходит, я обидел зря человека?
Вовчик сзади тошнился и кашлял.
«Может быть, мой прыжок не напрасен? — думал я, летя вниз головой в четырехмерном пространстве. — Может быть, именно сейчас и начался у него процесс очищения?»
И я летел и летел, и наслаждался небывалой свободой, а время парения растянулось безмерно, и серый панцирь асфальта, казалось, нисколечко не приближался…
Но как же он пил этот кофе, бедняга-а-а-а-а?