— Ничего, здоров, учится хорошо, — ответила Надя.
— Кем хочет быть? Летчиком?
— Ну, об этом говорить еще рано. Хотя я иногда и сама думаю, что он уже не мальчик. Знаешь, у него есть девушка. Симпатичная.
— Не рано ли?
— Вместе ходят в парк и в кино. Вот и вся их любовь, как мне кажется.
— И мы с тобой начинали с малого.
— Мы — дело другое. Мы были не дети, — с грустью улыбнулась она, наверное вспомнив то далекое время.
Конечно, с той поры она изменилась. Но что-то близкое ему так и осталось в ее глазах.
Последние годы она изредка присылала ему весточку о сыне — жив, здоров. Это была молчаливая благодарность человеку, который не нарушал покой ее семьи.
— А ты по-прежнему судья? — спросил он. — Работник справедливости?
— Ты еще помнишь? — снова улыбнулась она. — Да, служим справедливости. Она, как никогда, в цене.
— И ты справедливый судья?
— Если бы я была циничной, я бы ответила: за это мне платят деньги.
— Мало ли за что и кому платят деньги. Ну а к самой себе и сыну ты справедлива?
Она ответила мягко:
— Не надо об этом. Все уже в прошлом.
Но он был настойчив:
— Говорят, в суде узнаешь так много плохого, что сомневаешься, есть ли вообще настоящие люди.
— Да, — сказала она, — быть судьей нелегко. Люди всегда сложнее, чем кажутся с первого взгляда, хотя и не такие все умные, как им кажется. Они иногда задают загадки. Но рано или поздно начинаешь понимать их поступки.
— Лучше поздно, чем никогда, — усмехнулся Егоров.
Что-то очень жесткое, очень убежденное в его голосе заставило Надю задуматься.
— Знаешь, — не сразу сказала она, — я сохранила твои старые письма. Ты писал их, когда мы были вместе. Иногда я их перечитываю. В них совсем другой человек. И я не понимаю, что заставило этого человека поступить так.
Впервые он услышал от нее слова сомнения в том, что он поступил так. Словно за эти годы что-то подточило ее уверенность.
— А ты до сих пор в это веришь? — спросил он и взглянул на Сорокина. Тот все смотрел в иллюминатор. На коленях спокойно лежала его рука с золотым кольцом. — Тебе еще нужны доказательства? Да, ты строгий судья. — Задыхаясь, Егоров заставил себя глубоко вздохнуть. — Тогда спроси у него о планшете.
Он видел, как вздрогнул Сорокин. Рука его с золотым кольцом сжала колено.
И он вспомнил, как эта рука, перед тем как подписать рапорт, в комок смяла пилотку.
Да, Сорокин услышал. Может быть, не слышал все остальное, но это слово — «планшет» — уловил настороженным ухом. Но, сдержавшись, не оглянулся и все смотрел на небо и облака.
А Надя не поняла.
— О каком планшете? — спросила она с безразличием.
Егоров не успел ей ответить. Дверь кабины открылась, и радист сделал знак командиру.