К его счастью, сестра еще не уехала — сметала снег со своего «Москвича»; и когда он выбежал из подъезда, в полушубке и с шарфом в руках, и крикнул ей на бегу: «Люська, скорей!», она поняла его с полуслова, как бывало у них еще в детстве…
«Москвич» рванул с места, и минуту спустя они уже мчались в потоке машин, особенно нетерпеливом в эти последние часы старого года. Сестру ни о чем не надо было просить, она сама все понимала. Крепко сжав руль, она гнала по улицам, не жалея свою машину. У какого-то перекрестка она с силой нажала на тормоз, и кто-то позади них, не успев притормозить, стукнул их в бампер. Люся даже не оглянулась. Сейчас она снова стала такой же, какой всегда была для него: старшей сестричкой, которая с детства защищала его, братца-кролика, от злых мальчишек и всяческих бед. Она и теперь пыталась спасти его и безжалостно гнала свою малолитражку.
И все же они опоздали. Когда машина, визжа тормозами, влетела в тот переулок, где жила Тоня, Баженов сразу увидел, что свет в ее окнах уже не горит. Правда, Тоня могла быть и там, в темноте, у окна. Он выскочил из машины, вбежал по лестнице и стал звонить и стучать кулаками в знакомую дверь. Увы, там не было никого, и он бросился вниз.
Сестричка, умница, уже развернулась в обратную сторону и сразу дала полный газ. Завизжали покрышки, «Москвича» крутануло, и они понеслись на Ярославский вокзал.
На улице вереницей мелькали огни и рекламы: город входил в новогоднюю ночь. Было почти десять часов. До отправления поезда, в котором Тоня должна была ехать на дачу, оставались минуты. Они выехали на Комсомольскую площадь и, обгоняя машины, остро рискуя, пробились к вокзалу.
— Ты знаешь что, — торопливо сказала Люся, — ты все-таки приезжай к нам в компанию. Один или с ней. Я тебя все равно буду ждать. — Она резко затормозила у самого тротуара: — Ну, беги, братец-кролик, беги! И счастливо тебе!
Уже на бегу он взглянул на часы. Купить билет он не успевал. Последней минуты хватило только на то, чтобы в вокзальной толкучке найти свой поезд и добежать до вагона. Едва он вскочил в вагон, дверь с шумом сомкнулась.
Постукивая на стрелках, электричка набирала скорость. Баженов постоял в тамбуре и закурил. Если отец Тони не ошибся, она должна быть где-то в этом поезде. Сквозь застекленную дверь он оглядел весь вагон. Пассажиров было немного. Одни, озабоченные, с сумками и авоськами, спешили из столицы домой, другие, беспечные, с лыжами и гитарами, ехали в лес, в снега, в ночь, на свои дачи или к жарким кострам. Тони среди них он не увидел. Тогда он вошел в вагон и, пройдя его весь и на всякий случай оглядывая пассажиров, перешел в другой тамбур. И оттуда, опять сквозь стекло, осмотрел соседний вагон — Тони там не было.
Он нашел ее лишь в конце поезда. Сначала, из тамбура, он увидел не Тоню, а ее бородатого друга. Вася сидел и держал на коленях авоську с бутылками. Его соседкой была розовощекая, рыженькая и пухленькая девица в беличьей шубке. А напротив них, у окна, спиной к Баженову, сидела Тоня. Он сразу узнал ее по вязаной шапочке и по тому бело-красному шарфу, который когда-то принес к ней домой. Она повернулась к сидевшему рядом с ней мужчине, и Баженов увидел ее лицо. Она улыбалась этому человеку и казалась веселой.
Баженов поднял воротник полушубка и прошел по вагону. В полушубке Тоня его не узнала. Да и слишком была увлечена своим собеседником. Тот рассказывал ей нечто смешное, и она хохотала.
Пройдя мимо них, Баженов закрыл за собой застекленную дверь и только тогда обернулся. Нет, там, за стеклом, Тоня, хотя и бледная, не выглядела несчастной. Ее, вероятно, вполне устраивал этот сосед, Васин друг, «нужный мужик», проявлявший к ней знаки внимания, этот удачливый дядя в куртке-дубленке и с японским транзистором на ремешке. У него были черные усики, очень красные, влажные губы и липкий взгляд человека, который возьмет все, что плохо лежит, и даже то, что лежит хорошо, но к нему слишком близко. И времени он не терял: болтая с Тоней, проворно чистил ей апельсин и протягивал дольки. Тоня брала их, смеясь, и было совсем непохоже, что она в самом деле кого-то ждала, — к примеру, Баженова…
И он отвернулся от застекленной двери. В тамбуре было холодно, вагон раскачивался и гремел. Ему хотелось курить, и вместе с сигаретной коробкой он вытащил из кармана и помятую бумажку, о которой забыл. На ней сестра написала ему адрес и телефон. Он вспомнил ее слова и, пытаясь уже не думать о Тоне, взглянул на часы. Если на первой же остановке сойти, думал он, и пересесть на встречную электричку, то можно успеть до двенадцати ночи в то шумное, людное и веселое общество, о котором ему говорила сестра. А это сейчас именно то, что нужно ему. Иначе, в тягостном одиночестве, эта ночь будет длиться для него бесконечно, как пытка.
На первой же остановке у него хватило сил покинуть вагон, даже не оглянувшись на Тоню. Но, ступив на платформу, он сразу же подошел к тому окну, где она сидела. Оттуда слышались громкие голоса. Тоня тоже смеялась, глаза у нее блестели, из-под шапочки выбилась прядь волос. Она, конечно, не знала, что он, Баженов, стоит близко к ней. Их разделяло только стекло, разрисованное морозом. И, постояв рядом с ней и убедившись, что ей хорошо и без него, он хотел было уйти совсем, — как внезапно она отвернулась от своих веселых соседей и посмотрела в окно.
Она вгляделась в темень и ночь, и в лице ее все угасло, померкло, губы сжались, улыбка исчезла, в глазах была боль и тоска: словно она вдруг сняла с себя маску, от которой безмерно устала. Сквозь ледяной узор на стекле она смотрела на эту заснеженную платформу, тускло освещенную фонарями, на лес, белевший во тьме, на какого-то человека в полушубке, стоявшего у ее окна. Она смотрела сквозь весь этот мир, не узнавая в нем никого и не видя в нем ничего, кроме своей опустошенности: для нее что-то кончилось и ушло навсегда.
Тогда Баженов приблизил лицо и взглянул ей в глаза. Она вздрогнула, не узнавая его. Он стукнул в окно: мол, это я, тебе не мерещится. Она отшатнулась, — она уже не ждала и не верила. И вдруг он ясно, в отчаянье понял: он дрогнул и отступил в бою за свою любовь.
Он еще хотел было войти обратно в вагон, туда, к Тоне. Но дверь с шумом сомкнулась, и поезд сразу же тронулся. И минуту спустя огни электрички исчезли вдали, в ночной зимней мгле.
ЖИЛА-БЫЛА ДЕВУШКА…
Иногда в суете дней, в беспокойной столичной жизни, где-нибудь в быстротекущей московской толпе — в толчее магазина, на людном проспекте, в вагоне метро — перед ним вдруг возникнет девичье лицо, чуть скуластое, юное, русоволосое, неуловимо чем-то знакомое, и он долго и с тайной надеждой всматривается в него, словно все еще веря в какое-то чудо, хотя умом он, Крылов, взрослый мужчина, писатель, все понимает и знает, конечно, что чуда не будет и в тот последний день своей юности, за белую дверь, к своей Юльке, он уже никогда не вернется. И все же вот в такие минуты иногда возвращается.
В то лето, накануне войны, Юльке было семнадцать, а ему девятнадцать, и тот день начинался для них как самый счастливый в жизни. Они жили в Выборге, Юлька только кончала школу, а Крылов уже сам добывал себе хлеб, работал в газете. В то воскресенье они хотели поехать загорать и купаться, и рано утром он шел к ней домой по тихому городку, мимо залива и старой крепости на островке, через пустынный парк с его желто-зелеными соснами и через площадь, вымощенную брусчаткой. Он думал о Юльке и торопился к ней, даже не замечая, что в этих привычных картинах воскресного утра уже что-то нарушилось. Зато на всю свою жизнь он запомнил, как тогда входил в ее дом: прохладный подъезд, деревянная, пологая лестница, ступени, обитые узкими полосками меди, и, наконец, ее белая, невысокая дверь.
Юлька, босая, в пестром халатике, открыла ему и впустила в квартиру. Окна были еще зашторены, и в сумраке комнат Крылов и она оказались совершенно одни: ее мать и отец накануне уехали в отпуск. Первый раз они были наедине и, смущаясь, с замирающим сердцем, уже упивались своим одиночеством.
— Хочешь, я приготовлю завтрак? — прошептала она, и он понял, что ей, как и ему, уже не хотелось куда-то идти и покидать это тайное уединение.
И само собой вышло так, что в то утро они никуда не поехали, а остались в квартире.
В полдень кто-то долго звонил и стучал им в дверь, но они, притихнув и притаясь, не ответили, бесконечно счастливые за этой белой, плотно закрытой дверью. Днем было жарко, и они то и дело бегали в душ, ходили по комнатам полуодетые, валялись рядом на широкой тахте, как на пляже, дурачились и целовались, и все это время то приближались к той тайной, запретной черте, которая их еще разделяла, то опять от нее удалялись; и не потому, что боялись, нет, скорее, наоборот, — настолько поверили, что оба уже нашли то, что нельзя потерять, и теперь могли не спешить: все у них было еще впереди.
Лишь на исходе дня наконец они вышли из дома и на улице, в толпе, стоявшей у репродуктора, услышали о войне. И только тогда Крылов оглянулся и посмотрел вокруг. У границы, на той стороне залива, клубились черные, дымные облака. В небе над городом кружил самолет. Грохотали по мостовой армейские запыленные грузовики. Радио говорило, что враг наступает. И что же Крылов ощутил? Не испуг и не страх, не растерянность, а чувство вины и досады: целый день, уже много часов, бушевала война, а он даже не знал о ней и еще ничего не успел совершить. Даже Юлька, девчонка, поняла его нетерпенье, и, когда он сказал, что сейчас же пойдет к себе на работу, в редакцию, Юлька его не удерживала. Хотя в глазах у нее были слезы: ведь так внезапно она оказалась совсем в одиночестве, без отца и без матери, одна в своем пустом доме, который вдруг охватило пожаром войны.
— Что же будет теперь, — всхлипывала она, — что же мне делать, Юра?
И рядом с ней, испуганной и беззащитной, он, сам юнец, впервые, кажется, ощутил, что такое быть взрослым: это значит нести в себе боль и судьбу близкой души. Но что он мог ей ответить? Ворвется ли враг в ее дом? Он и сам, конечно, не знал. Юлька могла только ждать, пока вернутся родители, ждать их до последней возможности.
И как долго она ждала! Не день и не два, а до самого августа, пока не был оставлен их город. Но мать и отец к ней так и не вернулись, даже не прислали ей весточку, сгинули где-то на дорогах войны. До последней минуты в пылающем городе, в обреченном, обезлюдевшем доме Юлька ждала их, надеясь, и Крылов почти силой заставил ее бросить все и бежать на вокзал, к последнему поезду, уходившему в Ленинград. На перроне в сумятице, среди криков и плача они в спешке простились, и, едва он успел втиснуть Юльку с ее чемоданчиком в переполненный дачный вагон, поезд медленно тронулся.
Поезд с Юлькой ушел, а он сразу с вокзала поспешил в свою типографию. В ту ночь, багровую от пожаров, в подвале, при свете керосиновых ламп, они вручную набрали и напечатали последний номер газеты; и на рассвете, повинуясь приказу, разрушили типографию и со своими тощими рюкзаками влились в войска, покидавшие город.
Вокзал весь пылал, и в эшелоны грузились, задыхаясь от дыма. Лишь к полудню застучали колеса, поезд вырвался из горящего города, замелькали озера, леса, опустевшие полустанки. Крылов приткнулся в углу и задремал; а проснулся от скрежета тормозов, сотрясавших вагон: в нем все гремело и содрогалось, пока он не ткнулся во что-то, громыхнул и затих. Крылов посмотрел в окно. Никакой станции не было, у самого полотна на песчаных буграх густо росли сосенки. Вдоль вагона бежал машинист, чумазый, потный, замученный, и Крылов окликнул его и спросил, скоро ли будет Ленинград. На бегу оглянувшись, тот с отчаяньем выкрикнул: мол, да какой там Ленинград, дорога нам перерезана! И в самом деле, не прошло и пяти минут, как над ними появились вражеские бомбовозы — и началось!
Разбитый бомбами, их эшелон так и сгорел в том сосновом лесочке, а они, те немногие, кому повезло, кто был еще жив, всю ночь пробивались из окружения. И в бело-холодном, безжалостном свете ракет их с каждым часом оставалось все меньше: кто попадал под обстрел, кто тонул в болотной трясине. Взрывом мины и Крылова сбило с ног на болотце, и лежать бы ему там по сей день, если бы кто-то не подхватил его и не выволок на сухой берег. Уже светало, и Крылов, отдышавшись, увидел над собой человека с наганом в руке, в изодранной гимнастерке, перепоясанной командирским ремнем.