— Ну как, — спросил человек, — можешь встать?
А он, Крылов, еще весь в звенящем тумане, вдруг ясно увидел перед собой и свою одинокую Юльку: она стояла одна, беззащитная, и, плача, звала к себе. Она помогала ему уже тем, что была где-то на свете, и он должен был встать и дойти до нее, а не лежать и не тлеть на болоте.
Он встал и, шатаясь, пошел сквозь рассветный болотный туман за человеком в изодранной гимнастерке. Тот спросил, умеет ли он стрелять, и отдал ему свой наган, а сам взял в руку гранату. Уставшее, в пятнах крови и копоти, лицо этого человека казалось немолодым, и только потом, много позже, Крылов узнал, что ему всего двадцать пять. Звали его Алексеем, он был кадровым командиром, капитаном по званию, и он уже крепко понюхал пороху и на финской, и на этой войне.
С ним-то, с Алешей, в ту августовскую ночь Крылов и вышел из окружения, и рано утром под Сестрорецком они оказались среди своих…
А днем они вдвоем добрались до Ленинграда и пешком шли по Невскому, среди шума толпы и трамвайного звона, и люди с тревогой оглядывали их, небритых и воспаленных, в заскорузлой одежде: хотя враг уже приближался, к таким, как они, не остывшим от боя, еще не привыкли. В салоне, сиявшем золотом и зеркалами, их побрили, умыли, почистили, спросили услужливо: «Освежить?» — и они, выйдя из парикмахерской и уже почти не выделяясь в толпе, пошли дальше по Невскому, мимо театров, кафе, магазинов, на Дворцовую площадь. Там Алеша направился в штаб; но перед тем как расстаться с Крыловым, дал ему адрес своей ленинградской квартиры и велел вечером быть.
Крылов же с Дворцовой площади пошел на почтамт. В узкой улочке у почтамта стояли обозы беженцев, а сам зал почтамта с его высокими сводами и тусклым светом был похож на вокзал: всюду узлы и чемоданы, всюду люди без крова, бежавшие от войны, — кто спал на полу, кто баюкал ребенка, кто стоял в бесконечной очереди к заветному окошку с надеждой на весточку от своих потерявшихся близких. Часа через два и Крылов получил свой конвертик с запиской от Юльки. Он узнал, где ее приютили и, покинув почтамт, торопясь, устремился в тот дом, на Фонтанку.
Пришел он туда уже в сумерках. Дом на Фонтанке за узорной чугунной решеткой оказался каким-то учреждением. После долгих и строгих расспросов сторож впустил его и повел коридором в подвал, в общежитие беженцев. Под низким каменным сводом петровских времен теснились железные кровати с солдатскими серыми одеялами. Юлькина койка стояла в углу, и на подушке лежал знакомый Крылову пестрый халатик. На стене висела цветная картинка: Ворошилов на белом коне. Но самой Юльки не было, да и другие кровати в подвале были пусты.
— Все на трудфронте, — пояснил ему сторож, — роют окопы. А когда их отпустят, не знаю. Наведайся завтра, молодой человек.
Он написал Юльке записку, положил под подушку и вышел из дома. Уже стемнело, всходила луна, в канале Фонтанки поблескивала вода, нигде не светилось ни огонька. Для Крылова это была уже третья ночь без отдыха и без сна, и он, едва держась на ногах, побрел к своему другу.
Дом Алеши стоял на бульваре и был когда-то дворянским особняком. На мраморной выщербленной лестнице луна сияла в осколках нарядного витража.
Дверь открыл сам Алеша, очень усталый, потемневший лицом, но уже в другой, новенькой гимнастерке.
— А-а, это ты, — сказал он Крылову, — заходи.
Полутемным и захламленным коридором коммунальной квартиры Алеша провел его в свою комнату и познакомил с женой, молоденькой, хрупкой, печальной блондинкой. Она была почему-то в пальто с меховым воротником, а у нее на коленях, с куклой в руках, сидела девочка лет четырех, Алешина дочь, тоже одетая, словно в дорогу, в теплое пальтецо.
— Помоги-ка, — сказал Алеша, затягивая чемодан. — Сейчас увезу их на вокзал, и пусть уезжают на восток первым же поездом.
— Куда же мы ночью? — возразила жена. — Может, завтра?
— Нет, нет, сейчас же, — торопился Алеша.
Крылов помог ему увязать чемодан, но от усталости мало что соображал и, привалясь потом на диване, уснул, кажется, еще до того, как все ушли на вокзал…
А утром, проснувшись, нашел на столе ключ и записку: «Если хочешь, живи у меня. Я на фронте, под Пулково». И его поразило соседство двух слов — «фронт» и «Пулково»: ведь это уже пригород. Вот почему, понял Крылов, Алеша так торопился.
Кое-как он умылся, согрел себе чай на коммунальной плите, закрыл Алешину комнату и, положив ключ под коврик, ушел.
Весь день Крылов ездил по городу и занимался своими делами, а к вечеру снова зашел в тот подвал на Фонтанке. Юлька еще не вернулась, записка лежала у нее под подушкой.
Ее не было несколько дней. Он уже стал работать в центральной газете военным корреспондентом и сутками пропадал на фронте, а фронт был уже трагически близок к окраинам города.
Только через неделю, придя на Фонтанку и спустившись в подвал, он увидел там Юльку. Она лежала на койке в дальнем углу и, сжавшись, с каким-то испугом смотрела, как Крылов приближается к ней: не верила, что это он. Да он и сам едва узнавал свою Юльку: лицо похудело, губы стали бескровны, в глазах боль и усталость и почти ничего от той прежней, беспечной девчонки. Присев к ней на койку, он взял ее руку, всю в кровавых мозолях, в грязных бинтах, и Юлька сразу сказала ему, что их отпустили на отдых, на целых два дня. Двое суток могла она жить не в окопе, не с лопатой в руках, не под пулями, а в этой теплой постели, под каменным сводом подвала, и этим счастьем она, торопясь, поделилась и с ним.
Счастливые, покидали они этот подвал, еще не зная, куда им идти и что делать. Но едва они вышли на улицу, завыли сирены воздушной тревоги и их вместе с прохожими загнали в бомбоубежище. И там, в самом дальнем, полутемном углу, где-то под лестницей, украдкой от всех они с ней, не выдержав, поцеловались, и то был их первый такой не полудетский, не целомудренный поцелуй. Что-то в эти страшные дни изменилось и в них, и они, повзрослев, уже спешили слить свои жизни. Крылов сказал ей о пустой Алешиной комнате и о ключе, который лежал там под ковриком; и как только их выпустили из бомбоубежища, они сразу пошли в тот дом на бульваре.
И, войдя в его гулкий, безлюдный подъезд и поднимаясь по каменной лестнице, они целовались на каждой ступеньке, уже не сдерживая себя и допуская, что в Алешиной комнате наедине, за плотно закрытой дверью, в этот раз, может быть, переступят черту, которая их еще разделяла.
Однако все сложилось иначе. Ключа под ковриком не было, а из Алешиной комнаты слышались голоса. Крылов постучал, дверь открылась, и он, к своему удивлению, увидел жену Алеши, Тамару, исхудалую, бледную, всю какую-то нездоровую.
— Вам кого? — спросила она.
— Разве вы не уехали? — пробормотал он растерянно.
Она не сразу узнала Крылова: в тот вечер видела мельком, но, узнав его, почему-то обрадовалась:
— А я ждала вас, входите.
Смущенные, они с Юлькой вошли. Маленькая Аленка с той же куклой в руках смотрела на них с любопытством.