Может быть, думал он, все началось еще там, в сорок первом, под Выборгом, у озера Суоярви, у шоссе, где горели фашистские танки, у той последней, кровавой черты, у которой остались лишь двое: их будущие отцы. О том, что случилось тогда, знают только они. Об этом нигде, ни в каких воспоминаниях нет ни строчки, ни слова. Но все равно это где-то хранилось, и, сохранившись, через многие годы с такой сокрушающей силой ворвалось в их жизнь и в жизнь их детей.
Может быть, думал он, твои гены хранят не только цвет твоих глаз и волос, не только это, наглядное; может быть, в твоих генах или в каком-либо ином, потаенном, еще не открытом наукой хранилище копится все, что ты совершил в своей жизни — или не совершил, — и тоже в свой час переходит к потомкам. Может, все это просто, как дважды два, но пока еще не открыто. Ведь все, думал он, где-то имеет свое начало и свое продолжение — и жизнь, и судьба, и поступок…
Внезапно, за неделю до Нового года, он встретил Тоню на улице.
В тот день, в воскресенье, в холодную и сырую погоду, Баженов бесцельно бродил по бульвару, не зная, куда себя деть. Уже темнело, как вдруг он увидел ее сквозь туманную мглу, через улицу, на той стороне, на тротуаре. Он узнал ее по походке. Куда она шла, он, конечно, не знал, но, кажется, Тоня не торопилась — шла, помахивая сумкой и останавливаясь у витрин.
Он бросился к подземному переходу и вбежал по лестнице на той стороне. Тоня уже исчезла в толпе. Боясь потерять ее, он быстро пошел в ту же сторону, толкая и обгоняя прохожих, пока опять не увидел ее на углу, у какой-то освещенной витрины. Яркими красками на витрине светился телеэкран, и Тоня стояла, не сводя с него глаз.
И пока она не увидела и не узнала Баженова, пока не укрылась за какой-нибудь маской, он, подойдя, жадно вглядывался в ее лицо и старался понять, что же в ней изменилось. Она похудела, лицо стало бледным и сейчас, наедине с собой, выражало, пожалуй, лишь безразличие и усталость. Стоя почти рядом с ней, он позвал Тоню мысленно, как прежде делал не раз. Она не услышала: в ней все затаилось, застыло, ничто ему не отозвалось.
Тогда он тронул ее за плечо и сказал:
— Здравствуй, Тоня.
Она обернулась и, посмотрев как-то странно, с испугом нахмурила брови, словно не верила, что это Баженов.
— Здравствуй…
— Ну как поживаешь? — спросил он с неловкостью.
— Ничего, спасибо. А ты?
— Тоже ничего. — Он помолчал. — Я звонил тебе в клинику. Ты, кажется, уезжала?
— Да, к тетке, под Ярославль.
— Тебя отец увез?
— Оставь моего отца. Дело уже не в нем.
— А в ком?
Не ответив, она отвернулась и стала опять смотреть на телевизор, — не хотела, боялась этого разговора.
Но Баженов настаивал:
— Давно вернулась?
— Позавчера.
— Приехала — и даже не позвонила.
— А зачем? Начинать все сначала?
Он ощутил, что в ней что-то дрогнуло, ожило: хотя и с неохотой, но все же она начинала ему отвечать.
— Ну что мы стоим тут, на углу? — сказал он. — Разговор не для улицы. Пойдем куда-нибудь, посидим, — в кафе, что ли.
— Не могу, я жду человека.
— А-а, у тебя здесь свидание. С кем же? С Васей, наверное. Я знаю, он к тебе приходил. Твой отец был этому рад. «Уж лучше Вася, чем ты», — сказал он мне.
Она, отвернувшись, смолчала.
— Ну что ж, — добавил Баженов, — как говорится, старая любовь не ржавеет.
И только теперь, вспыхнув вся, она посмотрела ему в глаза: