Но и это для Маши было еще не всерьез.
— Уже разошлись? Как в сказке. Стоило мне пожелать, и опять все исполнилось!
Или она не могла, не хотела этому верить?..
Смолк динамик, погасли разноцветные лампочки. Стало просторно, и только самые юные или те, кто не хотел расставаться, танцевали под магнитофон, который крутили туристы-юнцы; тут же, на палубе, лежали их рюкзаки и гитары.
— Что-то прохладно. — Маша прикрыла ладонями голые плечи. — Да и поздно уже. Я едва держусь на ногах, так устала.
— Я провожу вас.
— Пожалуйста.
Пока они шли палубой и коридором, то говорили о пустяках, о погоде, хотя оба, конечно, думали о другом. Маша открыла свою каюту, и Глебов тоже вошел. Не зная, уходить ли сейчас или пока остаться, он закурил и взглянул на часы: было за полночь.
— Вы спрашивали, какая я? — Маша стояла у зеркала. — Да вот вся перед вами — усталая, сонная, неинтересная и ста-а-ренькая. Не самое лучшее, что есть у господа бога.
— Ну что вы! — не согласился Глебов.
— Вежливый вы человек, — улыбнулась она, скинула туфли и прилегла на диван в своем сверкающем платье. — Извините, смертельно устала.
Глебов сказал нерешительно:
— Вам нужно переодеться? Я выйду.
— Переодеться? Нет, я останусь в красивом платье. Ведь сказка еще не кончилась?
— Для кого как…
— А для меня уже все перепуталось: что — в сказке, а что — наяву. Да может, это и к лучшему. — Она вся потянулась к подушке. — Я только на пять минуток, очень устала: такой долгий, долгий день.
— Да, день какой-то особенный. Как целая жизнь.
— К тому же я выпила много вина. — Глаза у нее закрывались. — Пять минуток, и я стану человеком, со мной всегда так, — пробормотала она. — А потом вы расскажете…
— О чем?
— О том, что было наяву. — Уже в дремоте она подобрала ноги, освободив край дивана. — Садитесь, вы тоже устали.
Он прикрыл ее одеялом и сел на диван. Светил ночник. Занавеска на окне колыхалась от ветра. Слышны были ночные корабельные звуки: плеск волн, скрип канатов и дерева, гудение вентиляции и глубинные вздохи дизеля.
Кажется, Маша уснула — и не на пять минуток: усталое, немолодое лицо, тень под глазами. Спит в своем блистающем платье и видит сказочный сон. А может, это и к лучшему? Что бы он ни рассказывал ей, для нее это будет уже не честная исповедь, а попытка оправдать себя в том, о чем он прежде боялся сказать. Хочет она или нет, в его словах ей послышится иной, затаенный смысл. Сказка окончательно кончится, и тогда все будет взвешено: его неточное слово, заминка, раздумье, даже случайная оговорка, которую сам не заметит. А главное, его вера в себя, в свою правоту — ее-то не будет.
А если не станет рассказывать? Весь день — а плыть еще до Одессы — они будут вместе на корабле, и если он не расскажет ей правду, всю без утайки, она это поймет, и сказка-ложь, как стена, все равно останется между ними.
Так он сидел больше часа, пока не захотелось курить. Тогда медленно встал, вышел тихо и осторожно прикрыл дверь. Накинув пиджак и закурив, постоял у двери и пошел мимо своей каюты, мимо салона, пустого, закрытого до утра. Окна салона были темны. Но с палубы туда падал свет фонаря и, отражаясь в паркете, заливал салон тусклым сиянием, в котором смутно виднелся портрет на стене.
Глебов вышел на палубу. Дул ветер, было безлюдно, только в стороне, около шлюпок, темнели две тени: он и она — но не рядом еще и не близко — стояли у борта, и там негромко звенела гитара и слышался снова тот юный голос певца: он ее ищет, а она его ждет… Глебов ушел подальше, постоял, докурил сигарету; от свежего воздуха он совсем отрезвел, и мысли летели безжалостно ясные.
За бортом крутой и гривастый вал рассыпался пеной и брызгами. Ветер свежел, и его легкий полет отзывался в высоких снастях корабля — не то голос ветра, не то человеческий зов. Глебов знал, что ему это чудится, и все же слышал: «Сапер!» Теперь он сразу узнал этот голос. «Ты думаешь, я — этот корабль? Нет! Я ветер. Я море. Я звезды». А звезды пылали первозданным огнем: те же яркие звезды, которые он в ту далекую ночь вдруг увидел сквозь пустое оконце в стене; те же звезды, и они горели над ним неугасимо, как память.
Но разве думал об этом тогда, у пустого оконца? Разве знаешь, какой день и час станет на многие годы твоей судьбой? Может, судьба меняется и в это мгновение, когда ты стоишь в одиночестве на палубе корабля и над тобой те же звезды, что и тогда, в том оконце…
Светало. В светлеющем небе показалась одинокая чайка, еще сонная, вялая, и растаяла в сумраке над водой. Заря рождалась у горизонта, куда шел корабль. Там блестела россыпь огней, подплывали к Новороссийску. На краю неба рисовались вершины, у подножия которых лежал этот город.
Потом смутно обозначились ближние берега. Море стало уже отличимо от тверди земной по серой полоске прибоя да по отблескам рассветного неба.
Уже вошли в Цемесскую бухту. Приближался и порт. Над водой проступила длинная тень — мол перед гаванью, а на нем маячок-работяга, посылавший свой свет кораблю.