Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«…ЕСТЬ ДВА ПИСАТЕЛЯ: БОНГ — НА СЕВЕРЕ И МИНЬ — НА ЮГЕ…»

По ночам при тусклом свете керосиновой лампы — шла война и во время налетов американской авиации порой до тридцати раз в сутки вырубали электричество — я читал его повести, рассказы, очерки с тем, чтобы при встрече высказать ему свое мнение или же ответить письмом на письмо. Случалось, письма эти ожидали его многие месяцы. Он уезжал в дальние командировки, и я терял его след. Перед очередным отъездом из Ханоя он бывал немногословен, беспрестанно курил, и только ласковая улыбка не сходила с его лица. Он думал о чем-то своем. (Тайна его мне раскроется много лет спустя, и о ней, с его разрешения, я расскажу читателям позже.)

Он — это популярный вьетнамский писатель Нгуен Ван Бонг, я познакомился с ним в Ханое, где работал корреспондентом газеты «Известия».

А вообще-то знакомство наше состоялось раньше, когда я был студентом и наша преподавательница вьетнамского языка И. И. Глебова принесла в аудиторию пахнущие типографской краской гранки своего перевода повести Нгуен Ван Бонга «Буйвол». Книгу готовилось выпустить в свет Издательство иностранной литературы с предисловием журналиста Бориса Стрельникова. Повесть эта была первым крупным сочинением молодого писателя, изданным в 1952 году и получившим литературную премию Ассоциации культуры Вьетнама. Так Нгуен Ван Бонг стал одним из первых лауреатов этой премии, а повесть «Буйвол» оказалась первым крупным произведением вьетнамской литературы, изданным в Советском Союзе в 1956 году. К тому же одну из первых делегаций вьетнамских писателей, приехавших в СССР в 1957 году, возглавлял Нгуен Ван Бонг. А ведь это был совсем молодой писатель, начавший свой путь в литературе в годы войны Сопротивления против французских колонизаторов (1946—1954). Событиям того времени и посвящена повесть «Буйвол».

Когда мы спросили нашу преподавательницу, почему ее выбор пал именно на повесть Нгуен Ван Бонга, она ответила: «Когда вы поработаете во Вьетнаме, то поймете, что буйвол для вьетнамского крестьянина — величайший символ, это не просто животное, это для него все — и урожай риса, и спасение от голода и феодальной кабалы, и борьба за землю, за жизнь. Во время войны Сопротивления крестьяне прежде всего спасали своих буйволов, потому что враг стремился уничтожить рабочий скот и обречь население на голод…»

Кстати, первыми читателями «Буйвола» были Роман Кармен, только что вернувшийся тогда из Вьетнама, и Илья Эренбург, назвавший автора повести «ярким цветком вьетнамской революционной литературной весны» и прочивший Бонгу широкую известность.

Предсказание Эренбурга сбылось: «За «Буйволом» последовали новые повести — «Огонь в очаге» (1955) и «Таблички на полях» (1955), сборники рассказов и очерков — «Старшая сестра» (1960) и «Вступая в новую весну, идущую с Юга» (1961), сценарий «Дорога на Юг» (1963). Все эти произведения принесли автору признание не только в своей стране, но и за рубежом. А потом наступило долгое молчание…

В 1968 году, в самый разгар американской агрессии, в ханойской гостинице «Тхонгнят» («Единство»), которую и по сей день называют по-старому «Метрополем», сердечно встретились Нгуен Ван Бонг с приехавшим во Вьетнам Леонидом Сергеевичем Соболевым. Тот привез с собой книжку на русском языке в оранжевой обложке, на которой под именем автора был изображен буйвол с крестьянином, сидящим на могучей спине животного.

«Ваш «Буйвол», — сказал Соболев, — словно вечный корабль, плывет по рисовым полям Вьетнама, наперекор огненным тайфунам, сквозь дым военных пожарищ. Он преодолеет все трудности и добьется славной победы. До встречи в Сайгоне!» Эти слова я записал в свой блокнот, не подозревая, что в тот же вечер мелким, аккуратным почерком их занесет в записную книжку Нгуен Ван Бонг. Тогда, во время той далекой встречи, Бонг сидел на плетеном тростниковом стуле и разливал по маленьким фарфоровым чашечкам зеленый чай. Я видел, как внимательно он слушает, словно душой впитывает, каждое слово Леонида Соболева. Несколько лет спустя, уже после смерти Леонида Сергеевича, Бонг скажет: «Это был мудрый писатель, тонко чувствовавший все оттенки духовного настроя. И какой великой силой надо обладать, чтобы уметь так, как он, помочь собеседнику подняться на новый, нелегкий рубеж в литературном творчестве, в понимании человеческой чистоты. Он навсегда останется для меня воплощением писателя, который, как моряк, подчинил себе безбрежное море, и имя этому морю — «мысль». И эту соболевскую мысль о борющемся и побеждающем народе Нгуен Ван Бонг пронес через все свои произведения.

Летели годы. Американская агрессия продолжалась. Бомбардировщики Б-52 стирали с лица земли города и селения Северного Вьетнама, напалмом выжигали нивы, засыпали джунгли, поля, деревни отравляющими химическими веществами. Совершалось чудовищное преступление против вьетнамского народа. Матери и жены, дочери и сыновья оплакивали погибших.

В центральных районах страны, где неподалеку от океанского побережья, в провинции Куангнам-Дананг, затерялось родное селений Бонга, были созданы интервентами так называемые «зоны выжженной земли». Колючая проволока и минные поля «линии Макнамары», проходившей вдоль южной части демилитаризованной зоны на 17-й параллели, по замыслам вашингтонских стратегов, должны были увековечить раздел Вьетнама…

Именно здесь, на 17-й параллели, в освобожденных районах Южного Вьетнама состоялась наша новая встреча. У реки Тхатьхань патриоты принимали бывших политических узников, вырвавшихся из лагерей смерти Пуло-Кондора из тюрем и застенков сайгонского режима. На их телах — следы пыток: спины в незарубцевавшихся ранах, ноги и руки в кровоподтеках и синяках, с вмятинами от кандалов, у некоторых отрезаны уши. Люди истощены до такой степени, что едва держатся на ногах.

Главный редактор газеты «Освобожденный Куангчи» Ле Нием разостлал циновку у самой обочины дороги, вытащил солдатский кисет. «Перекурим, — предложил он, — пока не подъедет Чан Хиеу Минь. Вместе и проведем беседу с бывшими узниками сайгонского режима. Он во многом поможет тебе…»

Мне было известно имя этого человека по репортажам и рассказам, печатавшимся в газетах и журналах, выходивших на Юге Вьетнама. Исполненные огромной патриотической силы, они раскрывали перед читателями яркие образы борцов за свободу и независимость родины. Он писал о том, как в боях закалялись кадры революционеров, партизан, солдат Народно-освободительной армии, всех борцов за единство Вьетнама. И я с нескрываемым интересом ждал этой встречи.

Совсем рядом, обдав нас красной дорожной пылью, затормозил старенький, с продырявленными крыльями фронтовой джип. Дверцы распахнулись, и из автомашины выскочили трое молодых военных, затем выбрался немолодой человек в штатском. На нем был клетчатый партизанский шарф, а на голове — яркая, я бы сказал, ковбойская шляпа. Все четверо спустились к реке, с наслаждением ополоснули руки и лицо.

«Вот и приехал, сейчас я тебя познакомлю с Чан Хиеу Минем, — улыбаясь, сказал Ле Нием. — Остроумнейший и добрейшей души человек, прекрасный собеседник, великолепный психолог и знаток обычаев Севера, Центра и Юга Вьетнама, — наблюдая за поднимавшимися по крутому склону людьми, продолжал говорить Ле Нием. — Он совсем недавно вернулся из Сайгона и расскажет тебе о происходящих там событиях».

Через несколько секунд военные и человек в штатском уже стояли на дороге и обнимали Ле Ниема. Затем после традиционных приветствий настал и мой черед. И здесь произошло невероятное: я не верил своим глазам — передо мной был… Нгуен Ван Бонг!..

«О том, что у одного человека два имени, ты сможешь написать лишь после нашей победы. А пока во Вьетнаме есть два писателя: Бонг — на Севере и Минь — на Юге. Запомни это!» — сказал мне человек в штатском. И в глазах его вновь заиграла столь знакомая мне озорная веселость. Я понял, почему прежде, при расставаниях, так подолгу молчал мои друг.

Мы проговорили всю ночь. Огромная луна заливала землю таким ярким светом, что казалось, я могу различить каждую морщинку, появившуюся на лице друга после нашей последней встречи. Но все тот же веселый прищур глаз, те же непокорные жесткие волосы, та же речь, красочно переливающаяся, словно вода в кальяне. Он рассказывал мне о своей жизни среди партизан и подпольщиков, о рейдах в Сайгон, о потерях боевых друзей и обретении новых товарищей — верных бойцов революции. Но долгожданные встречи так коротки! Утром мы простились, и Бонг протянул мне небольшую книжечку, на которой была надпись: «Другу и брату».

«Следующая встреча, надеюсь, будет в Москве, — сказал он мне. — Я приеду в Страну Советов как Нгуен Ван Бонг, но у себя на родине ты можешь называть меня Чан Хиеу Минем. Пройдем по Красной площади, побываем у моих советских друзей и, конечно, встретимся с товарищами в редакциях газет, журналов, в издательствах…»

Он уехал, красная пыль клубилась из-под колес джипа. В тот же день я прочел его книгу «Вот он, наш Сайгон!». В своих очерках о патриотах, бойцах сайгонского подполья, писатель словно подтверждал мысль Леонида Соболева о неизбежности победы и освобождения Сайгона. Впрочем, до полного освобождения Юга ему предстояло еще жить, сражаться и писать в течение нескольких лет.

Под псевдонимом Чан Хиеу Минь были написаны сборник рассказов и очерков «Бушующий Меконг» (1965), отмеченный премией Фронта национального освобождения Южного Вьетнама, сборник очерков «Вот он, наш Сайгон!» (1970) и роман «Лес Уминь» (1970).

Как и предполагал Нгуен Ван Бонг, мы встретились на московской земле. В гостинице «Россия» состоялся своеобразный литературный вечер, на котором вместе с нашими переводчиками-вьетнамистами были известные вьетнамские писатели: поэт Те Лан Вьен, прозаик То Хоай, хорошо знакомый русским читателям по многим опубликованным у нас его романам, рассказам, сказкам, и только что приехавший Нгуен Ван Бонг — Чан Хиеу Минь. Так случилось, что многие из нас, собравшихся в тот вечер, не виделись долгое время, и потому, понятно, вспоминали о далеких товарищах, собратьях по перу, о тех, с кем свела жизнь и сдружила работа во Вьетнаме, и, конечно, говорили о том, что все ближе становится день Победы во Вьетнаме, когда каждый патриот с гордостью скажет: «Вот он, наш Сайгон!»

Нгуен Ван Бонг слушал друзей, больше молчал, чем говорил, потом вытащил из черной походной сумки, с которой не расставался ни во Вьетнаме, ни за рубежом, маленькую фарфоровую чашечку, из фляги осторожно налил в нее тот напиток, что делают во вьетнамских деревнях, и поднял тост за тех, кто не вернулся с полей войны, потом, оглядев всех, тихо добавил: «И, обязательно, за Леонида Соболева и Михаила Луконина, они вместе с нами сражались за наш Вьетнам!»

На следующее утро Нгуен Ван Бонга ждала встреча с К. М. Симоновым, который только недавно завершил свой фильм о Вьетнаме «Чужого горя не бывает». (Через много лет, в августе 1979-го, когда Бонг узнает о смерти Симонова, он долго и горестно помолчит и скажет нам словами Константина Михайловича: «Чужого горя не бывает».) Помню, как собирался Бонг на встречу с Симоновым, волновался и радовался: солдат шел к солдату, писатель к писателю. Произведения Симонова всегда были и остаются для вьетнамских писателей, впрочем, как и для вьетнамских читателей, очень и очень близкими, ибо патриотическая тема Великой Отечественной войны советского народа как бы обрела свою вторую родину именно во Вьетнаме, в стране, преодолевшей тяготы трех десятилетий опустошительных войн.

Константин Михайлович поинтересовался, что пишет сейчас Бонг.

«Повесть «Белое платье», — ответил писатель. — В ее основу положена подлинная история сайгонской школьницы Нгуен Тхи Тяу. За активное участие в революционной борьбе девушка была арестована и брошена в тюрьму. Она узнала, что такое пытки в сайгонских застенках. Но ничто не могло сломить патриотку, она не выдала своих товарищей. В тюремной камере на черной стене она вывела строки своих первых в жизни стихов:

Белый цвет, — продолжал Бонг, — с давних времен считается во Вьетнаме символом душевной чистоты и верности. Впрочем, у нас это еще и цвет траура. В борьбе за свободу и независимость страны погибло много нашего народу…»

«Всегда, когда бывает тяжело, — сказал тогда в ответ Бонгу Симонов, — надо не забывать, что на смену скорби и боли непременно придет добро и радость. Перевернется страница жизни, и перед человеком откроется день, залитый солнцем, предвещающим счастье. Конечно, многие не увидят этого света, но, вступая в борьбу, они верили в то, что яркие, полные надежд и счастья времена ожидают их народ, верных боевых друзей, с которыми они шли дорогами войны, в великом сражении за свободу и независимость родины».

После встречи с Симоновым мы с Бонгом долго бродили по Москве, стояли на Крымском мосту и верили, что придет день, когда вот так же мы будем стоять на Игрековом мосту[1] в Сайгоне.

[1] Игрековый мост — самый большой мост в Сайгоне, имеющий форму «Y».