Бушующие дудки снова вернулись к какофонии, но послышались обрывки смеха и аплодисментов, словно это заявление привнесло в выступление юмористическую ноту или, по крайней мере, смысл. «Здоровяку нравится погромче! Да!» Но я не могла оставаться на месте, и не потому, что гвозди снова втыкались в мои барабанные перепонки. Я побежала по проходу обратно в раздевалку, откуда пришла.
К счастью, там никого не было. Я опустилась на пол, прижимая руку ко рту.
Ларс ответил мне. Я связалась с ним с помощью мысли – ни сада, ни медитации, ни аватара. Жутковато было встретиться со своими гротесками в настоящей жизни, но это оказалось еще хуже.
Или волнительнее. Этого я не могла определить.
На расстоянии он звучал хорошо. Мне нравилось все больше с каждым новым шагом, разделяющим нас, – то есть пропорционально уменьшению громкости звука. Я прислонилась головой к стене и слушала, пока он не закончил, отстукивая пальцами ритм «Неловкого любовника» и «Нерешительной девушки». Аплодисменты были неуверенными, словно аудитория не хотела хлопками портить приятную тишину.
Началось новое соло. Осталось всего три выступления перед большим финалом, дворцовый хор будет петь страстную аранжировку Виридиуса «Зеркальный гимн». Я должна была дирижировать. Я заставила себя подняться на ноги. Эти никчемные хористы нуждались в предупреждении как можно раньше. Я откинула занавеску и наткнулась на твердую стену.
Этой стеной был Ларс.
– Услышать музыку в голове – это одно, – сказал он дрожащим голосом. Он ступил вперед, оттесняя меня обратно в маленькую комнату. – Но это… это был твой голос!
– Знаю, – сказала я. – Я не хотела.
– Почему это произошло?
Его короткие волосы встали дыбом, как щетина кабана, а ноздри раздувались. Он сложил руки на груди, словно не собирался двигаться, пока я не объясню все доступно. Я сказала:
– Я должна… кое-что показать тебе. – Я надеялась, что комната была достаточно освещенной для того, чтобы он заметил сияние моей чешуи.
И все-таки я была напугана. Мое откровение даме Окра прошло не так, как я ожидала. Я понятия не имела, как отреагирует Ларс. А у этой комнаты даже не было настоящей двери. Гунтард мог засунуть голову через занавеску. Кто угодно мог.
Ларс смотрел сурово, словно приготовился к защите. Да, так и было: он считал, что я собираюсь сделать ему предложение. Выражение его лица было отсутствующим, словно он повторял речь в своей голове, чтобы нежно разочаровать меня, когда я сниму одежду. «Прости, Серафина, мне не нравятся граусляйн, которые лезут в мою голову».
Или: «Мне вообще не нравятся девушки. Мне нравится Виридиус».
Эта шутка не была смешной, но она придала мне смелости развязать и закатать рукав.
На три секунды он замер, а затем с нежностью потянулся к моей руке, почти с благоговением, аккуратно удерживая ее в своих больших ладонях, проследил пальцем вниз изогнутую ленту чешуи.
– Ах, – он вздохнул, – теперь у всего появился смысл.
Хотела бы я разделить это чувство, хотела так сильно, что слезы покатились по моим щекам. Его лицо снова потемнело. Я подумала, что он разозлился, но, когда он крепко обнял меня, поняла, что это было желание защитить. Мы стояли так долгое время. Спасибо Небесам, никто не вошел. Мы дали бы пищу дворцовым сплетникам на месяцы вперед.
Прохожий не услышал бы слова, которые крупный, одетый в черное мужчина шептал мне на ухо: «Сестерляйн!»
Маленькая сестра.
17
«Зеркальный гимн» сыграли гладко. Позади меня зрители поднялись со своих мест, а некоторые подпевали. Мне удалось уложиться в отведенное время, хотя я была сосредоточена не настолько, насколько должна была бы. Я продолжала обдумывать те мгновения с Ларсом. То, что он назвал меня сестрой, и последовавший за этим разговор.
– Кем тебе приходится Джозеф? – Мне нужно было спросить его. – Что происходит, могу ли я как-то помочь?
– Не знаю, о чем ты, – сказал он, и его взгляд внезапно стал отчужденным. – Я ничего не говорил против Джозефа.
– Ну нет. Мне – нет, – настаивала я. – Но ты не можешь отрицать…
– Могу. И так и делаю. Не упоминай его снова, граусляйн.
Сказав это, он сбежал прочь.
Пока я дирижировала, меня окружала музыка, воодушевляя и возвращая к себе самой. Хор пропел последние строчки: «Не заслуживая, мы получаем милость/ мы зеркало, поднятое перед ликом Небес». Я тепло улыбнулась своим певцам, и они вернули улыбку в пятидесятикратном размере.
Хор покинул сцену, и его место занял симфонический оркестр. Теперь моя работа завершилась, и я могла танцевать, сколько хотела, что значило – один танец. Было мило со стороны Киггза выбрать павану, то есть грациозное хождение по кругу. С этим я справлюсь.