– Королева Лавонда. Принцессы. Собравшиеся здесь благородные люди. Я пришел сюда, чтобы почтить сорок лет мира между нашими народами.
Он подождал, пока аплодисменты затихнут. Выражение его лица было довольным, как у кошки.
– Знаете, почему драконы научились принимать человеческую форму? Мы меняемся, чтобы говорить с вами. Горло драконов огрубело от дыма, и мы не можем произносить ваши слова. Вы, со своей стороны, не можете узнать в Мутья язык. Именно драконий мудрец Голия, или Глимос, как зовут его в Порфири, нашел способ осуществлять это изменение почти тысячелетие назад. Он хотел поговорить с философами Порфири и основал могущественный университет для нашего народа. Это был первый случай, когда драконы учились у людей чему-то хорошему и полезному, но не последний. Голия фигурирует в нашей истории как один из величайших – так будет и со мной.
Аплодисменты снова сотрясли зал. Комонот подождал, засунув левую руку в пространство между пуговицами на своем атласном камзоле, словно собирался незаметно почесать живот.
– Идея перемирия пришла ко мне во сне, когда я был студентом в университете Голии, Данло Мутсейе. Мы, драконы, не видим снов. Я брал уроки по сновидениям, мы спали в облике саарантраи и каждый день рассказывали о виденных нами чудесах. Однажды ночью я увидел гору сокровищ, сияющую, как солнце. Я ступил к ней, чтобы пробежаться по ней пальцами. Но это было не золото, это были знания! И я осознал чудесную правду: знание может быть нашим сокровищем. Есть вещи, о которых человечество знает, а мы – нет, и наше завоевание не должно состоять только из грабежа и убийств, оно может стать нашим общим завоеванием незнания и недоверия.
Он начал вышагивать по помосту, делая жесты в какие-то определенные интервалы, словно он видел, как люди делали это раньше, и решил, что это ритуальный танец, который он мог бы выучить. Он сказал:
– Я рассказал о своем сне на занятии, и надо мной посмеялись: «Как выглядит знание? Как знание может быть ценным, если мы сами не можем его найти?» Но я знал правду, я верил в нее всем своим горящим нутром, и с того дня я жил только ради этого видения. Я стал могущественным ради него. Я выковал мир из стали. Я раздумывал, как лучше научиться вашему искусству, вашей дипломатии и способности собираться вместе, но при этом не терять необходимых качеств дракона. Это было нелегко.
Драконы меняются медленно. Мы все хотим лететь в своем направлении. Единственный способ вести их – это притащить других, машущих крыльями и пылающих, прямо к тому, что является правильным. Я вел переговоры с королевой Лавондой втайне, зная, что лучше будет ошарашить мирным договором мой народ, чем терпеть век дебатов в Кере. Я был прав.
Мирный договор был и продолжает быть успешным благодаря реформам с нашей стороны, и длительной доброжелательности – с вашей. Пусть мир продлится еще сорок лет или – если я посмею пожелать этого – сотню. Моя коллега уже будет давно мертва к тому времени, и я буду обращаться к вашим внукам, но я хочу, чтобы этот мир продлился до конца моих дней и даже дольше.
Собравшиеся аристократы колебались, смущенные таким небрежным напоминанием о своих коротких жизнях, но, в конце концов, зааплодировали. Королева направила Комонота к креслу, которое поставили для него между ней и принцессой Дион. Начался долгий скучный ритуал выражения почтения. Все в этом зале, от регента Самсама до Маленького Лорда Никто из Писки-на-Свином-пруду, ждали возможности встретиться с Ардмагаром Комонотом и поцеловать кольца на его толстых пальцах. Я заметила, что граф Апсига встал в очередь со всеми остальными, и ощутила мрачное удовлетворение.
Конечно же, бесконечная очередь приема требовала музыкального аккомпанемента. Я играла на лютне без медиатора, который забыла взять, и к обеду на моих пальцах появились волдыри.
Еще у меня разболелась голова. Головная боль началась с истекающей шкатулки воспоминаний и усилилась к часу дня.
– С вами все в порядке, учительница музыки? – спросил твердый голос из… я не могла определить, откуда. Я глянула на музыкантов, которые странным образом казались далекими. Их лица дрожали. Я моргнула.
– Она так побледнела! – произнес очень медленный голос, похожий на звук темного меда, протекающего через сито.
Я гадала, пропустить ли обед, а затем на меня обрушилось воспоминание матери.
Сто шестьдесят один дракон сидит в Главном Гнезде. Под нами: горы. Над нами: дождевые облака движутся на юго-запад к конечной отметке 0,0034.
Ардмагар читает лекции студентам и учителям Данло Мутсейе, когда появляется новый термин. Название сегодняшней лекции: «Коварная болезнь».
Я знаю, о чем речь. Я не могу спать, думая об этом. Скорее всего, я инфицирована.
Я вытаскиваю записи и переворачиваю их. Они были сделаны одним из квигутлов моего отца. Они помогают мне помнить, но ничто не помогает мне забыть.
– Человечество может быть нашим учителем, – кричит Ардмагар. – Смысл мира в обмене знаниями. Мои реформы – запрет вендетты и хранения сокровищ, например – навеяны человеческой философией. Если такая философия логична, этична и измерима, мы можем сделать ее своей.
Но позвольте предостеречь вас, всех вас, от новокожего во время его первой поездки на юг до почтенного учителя, который залетел в макрооблако по невнимательности: в человечестве таится опасность. Не теряйте себя, не позволяйте мозгам размякнуть. Соблазненные химической интоксикацией эмоций, драконы забывают, кто они.
Ардмагар не прав насчет этого. Я не забывала, до трех значащих разрядов, даже когда желала этого. И вот я сижу здесь и не забываю Клода.
– К эмоциям можно пристраститься! – кричит Ардмагар. – У них нет значения, они антитеза разуму. Они близки к отсутствию логики, недраконьей морали.
– Они близки к искусству, – бормочу я.
Он слышит эхо моего голоса, акустика Главного Гнезда совершенствовалась на протяжении тысячелетия, чтобы всех было слышно.
– Кто высказался вне арда?
Я поднимаю голову под углом 40 градусов, нарушая подчинительную позу. Все таращатся на меня.
– Я сказала, Ардмагар, что эмоции помогают людям в искусстве.
– Искусство, – он смотрит на меня взглядом хищника, оценивая мою скорость и средства защиты, – искусство сияет перед нами несобранными сокровищами. Я это понимаю, молодежь. Но мы изучаем искусство. Мы пролетаем над ним в каждом направлении, на разумном безопасном расстоянии. Когда-нибудь мы поймем его силу. Мы всё возведем в ард. Мы сможем выращивать его и понимать, почему ему стоит вылупляться. Но не соблазняйся путем полета человека. Разве мгновение дыхания искусства стоит жизни, порабощенной зловонными водами мясистого мозга?
Я опускаю голову, подавляя инстинкт. Для человека это был бы гнев. Я его ощущала. В мозгу дракона он преломляется в «гори или беги». Зачем я высказалась? Он изучит мои слова и решит, что я миазматична. Цензоры придут ночью. Меня отправят на эксцизию. Они вырежут неизмеримое прямо из меня.