Взлет против ветра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

...И Антон Баталов продолжал свои полеты на фронт с аэродрома Теплый Стан.

В то утро мороз усилился до тридцати двух, а восточный ветер стал таким мощным, что до костей пронизывал механиков и техников, и они разжигали мазутные плошки, чтобы не закоченеть совсем. Коржов на это пошел, и когда его спросили, не демаскируют ли подобные костры аэродром, гулко рассмеялся:

— Да что вы, друзья-однополчане. Или в небо не поглядели? Да ведь сегодня видимость миллион на миллион километров. Берлин и рейхстаг проклятый видно. Даже Гитлера, который кружки понапрасну вокруг Москвы обводит. А техники и самолеты все равно на белом снегу что на ладони. Как их ни маскируй. Жгите ваши плошки, только подальше от самолетных стоянок.

Почти затемно совершил в этот зимний день свой первый вылет лейтенант Баталов. В жилой половине штабной землянки, куда обычно привозили завтрак, сидя на деревянных нарах, он неторопливо размешивал в стакане кубик концентрата какао, когда перед ним выросла фигура подполковника Коржова, заслонившая собою весь дверной проем. Командир полка обвел глазами летчиков и остановил их на Баталове,

— Послушай, Антоша, — сказал он заискивающим тоном, так не идущим к его огромной фигуре,— сделай милость, я тебя очень прошу.— Можно было подумать, что командир полка собирается попросить у летчика всего-навсего закурить или какую-нибудь ненужную тому в этот миг вещицу, которой не было у других. Но Баталов, как и все летчики полка, прекрасно знал, что, если Коржов заговорил таким прибедняющимся тоном, речь пойдет об очень сложном и опасном полете. — Ты меня очень обяжешь,— продолжал тем временем подполковник. — Ведь если разобраться, то это же сущий пустяк. Тридцать пять минут туда, тридцать пять обратно. Да еще минут пять над целью покрутишься.

Догадываясь, что речь идет о разведке, Антон лениво потягивал остатки горячего сладкого какао из граненого стакана, приятно гревшего пальцы.

— Узел или аэродром? — спросил он наконец.

— Узел, Антоша. Близко расположенный узел. Мятлево всего-навсего. И Кошкина можешь взять ведомым.

Баталов потянулся за меховой курткой и вздохнул.

— Хорошо. Схожу.

— Вот и прекрасно, Антоша,— обрадовался великан Коржов,— я сам тебя к самолету провожу.

И пока они шли по наезженной зимней дороге к самолетной стоянке, командир полка успокаивающе гудел летчику в самое ухо:

— Значит, что нужно для штаба фронта, Антоша? Эшелончики должен ты будешь все пересчитать и отметить, сколько под паровозом, куда головой. Бомбы и эрэсы тебе на этот раз подвешивать не будут. Оно жалко, конечно, что ты лишаешься возможности закатить им пышный фейерверк, но ничего не поделаешь. Скромность, как говорят, украшает большевика.

— Я еще комсомолец,— буркнул Баталов.

— Ничего, Антошенька, — похлопал его по плечу Коржов. — Ты все равно большевик. Молодой большевик. Скоро в партию примем. Она, наша партия, в эту лихую годину на таких и держится.

— Зениток там много, товарищ подполковник?

Огромный Коржов склонился к самому его уху, будто хотел сообщить очень приятную новость:

— Есть зенитки, Антоша, есть. А как же ты, брат, хотел, чтобы война да без зениток? Никак не возможно. Может, об этих зенитках потом младший политрук Зенин и напишет в статье про тебя в нашей дивизионной многотиражке: «Он шел к цели сквозь тучи разрывов над окровавленной землей», но ты не опровергай, это у него стиль такой возвышенный. На самом деле все гораздо проще будет, дружок. Но петуха под разрывы все-таки зря не подставляй, чтобы мотористам латать центроплан не пришлось. Уяснил?

— Уяснил, — ответил Баталов, с улыбкой останавливаясь возле киля своей «семерки». Упоминание о петухе всегда приводило его в умиление. Увидев однажды сбитый немецкий бомбардировщик с желтым драконом на борту, Баталов призвал моториста и приказал ему изобразить на фюзеляже своей «семерки» красного петуха. Петух получился на славу — весь полк приходил на стоянку любоваться, а сам Антон, самодовольно похлопывая борт «Ила», говорил:

— Мой русский петух всех ихних драконов и крокодилов поклюет. Не будь я Антошкой Баталовым, сыном Федосея!

Коржов одобрительно покивал головой и стоял у хвоста «семерки» до тех пор, пока лейтенант не запустил мотор. Коржов был отважным офицером, еще до сорок первого привез из Испании орден Красного Знамени. Он был человеком редкой отваги в бою и до сентиментальности жалостливым к другим на земле. Редко кто из знакомых Баталову командиров так оплакивал погибших пилотов, как их подполковник Коржов. И, желая отплатить ему за добрую заботу перед вылетом, лейтенант Баталов, перед тем как захлопнуть над головой фонарь кабины, помахал кожаной крагой.

«Пошел»,— приказал он вскоре самому себе, снимая тормоза перед взлетом. Машина Кошкина с хвостовым номером пятнадцать пристроилась к нему, как только отошли от аэродрома. Но минут через пять Кошкин передал по радио, что у него бьет масло из мотора, и Баталов самостоятельно решил:

— Возвращайся на точку. У тебя же горизонт еле-еле просматривается.

— Так точно, командир, — ответил Кошкин,— все стекло забрызгано. Почти ничего не вижу, — и отвалил в сторону.

Баталов вздохнул: ничего не попишешь, война есть война. Придется одному идти на цель. Он был теперь совершенно один в бескрайнем, ярко освещенном зимним солнцем небе, видел под широкими плоскостями «ила» черные, как обугленные головешки, села, остовы и наших и фашистских перевернутых машин в кюветах, на глагистральном шоссе, которое поспешил пересечь как можно скорее. Потом в столбах дыма и пламени показалась линия фронта. Там всегда что-то горело. Эта линия на их участке давно не двигалась ни назад, ни вперед. Сибирская дивизия встала здесь после седьмого ноября намертво, заняв оборону сразу же после прохода Красной площади на военном параде. Их, сибиряков, так и называли «парадниками». Увидев одинокий «ил», подходящий на низкой высоте к линии фронта, сибиряки, подбадривая летчика, послали в небо три зеленые ракеты, и Антон благодарно покачал им в ответ с крыла на крыло свою «семерку».

Есть у каждого летчика, получившего боевое задание, будь то истребитель, штурмовик или бомбардировщик, минуты наивысшего напряжения, и наступают они при подходе к линии фронта. Как бы ни было опасно летать в этот суровый год и над своей территорией, а Есе-таки теплилось сознание, что внизу своя, сохраненная нашими воинами от врага земля и каждый ее квадратный километр, случись беда, готов всегда тебя принять и спасти, если тебя собьют. Этого сознания летчик начисто лишался, когда его машина достигала линии фронта и вторгалась в совершенно иной, тревожный и злобный воздушный мир, попадая под первые залпы вражеских зениток, старавшихся как можно скорее пристреляться. За линией фронта земля становилась свирепой. Она целилась в машину десятками стволов, караулила любой неудачный разворот, при котором погасала скорость и машина оказывалась в прицеле у зенитных расчетов.

Но зато какой чудесной радостью наполнялась душа пилота, пересекавшего линию фронта уже на обратном пути курсом на восток. Человек и машина сливались воедино, торжествуя радость победы над опасностями, радость жизни и возвращения на родной аэродром. До того великой она была, эта радость жизни, что даже моторы пели по-особенному торжественно и ликующе.

Баталов посмотрел на высотомер: шестьсот метров, а впереди уже первые венчики от выстрелов, адресованных его «семерке». Какой-то снаряд нелепо сверкнул почти у самого кока винта, и машину едва-едва удалось бросить влево, и это было как нельзя своевременно, потому что в том пространстве, где она секунды назад находилась, сразу расплылись четыре облачка разрывов. И новое, совершенно неожиданное решение, ничем не повторявшее выработанный на земле план, появилось у него. Введя машину в крутой вираж, а затем в пикирование, Антон сделал вид, что атакует батарею. Свистел за фонарем ветер, черные лопасти винта рубили голубоватый морозный воздух. Бежала навстречу ощетинившаяся беспорядочно палящими орудиями земля. В самой низкой точке «иль-юшин» с ярким петухом на борту выровнялся и над припорошенным снегом лесом рванулся на запад. Всего три минуты надо было пройти до железнодорожного узла. Когда по всем расчетам должен был вот-вот показаться городок, Баталов сильно потянул ручку на себя и опять выскочил на высоту в шестьсот метров. Отсюда как на ладони просматривалась станция, и он быстро пересчитал составы и на основных и на запасных путях. Их было четырнадцать, и только три под парами. Три паровоза стреляли в небо белесыми дымками. Разворачиваясь над станцией, он увидел, как бегут к орудиям из теплушек и землянок фашистские артиллеристы, и с ожесточением подумал: «Опоздали, голубчики! Небось во все горло орете теперь свое «аларм» >. Он выиграл время, совершив подход на бреющем полете. Зенитки нестройно забухали лишь в тот момент, когда штурмовик уже вышел из зоны поражения. Белесые дымки расплылись далеко за высоким килем. Стараясь миновать большие населенные пункты и не идти параллельно с магистральным шоссе, Баталов над лесами и разоренными захолустными деревушками подошел к линии фронта. Черный от снарядной копоти снег жирной чертой отмечал линию переднего края. Баталов по знакомым ориентирам знал, что скоро выйдет на Теплый Стан. Чтобы поскорее увидеть знакомые очертания летного поля, он набрал еще двести метров высоты. По радио передал коротко и бодро:

— Над объектом прошел. Четырнадцать. Под парами три.

— Спасибо. Тебя понял. Ждем, — коротко ответил ему невидимый Коржов.