— Это совсем не так, — решительно возразил Болотов. — Мне дела никакого нет, кто лейтенант Баталов, сын или не сын. Он преждевременно бросил в воздухе самолет, прекратил за него борьбу, поспешил катапультироваться. А разве так должен был себя вести полноценный летчик нашего времени?
Генерал мрачно отодвинул в сторону бутылку:
— Убери, пожалуйста. Больше не потребуется. — Нахмурил густые брови и неопределенно процедил: — Так. Бросил машину, говоришь. А ты сам в такое положение когда-нибудь попадал? Ты знаешь, что такое для летчика бросить машину и сколько он перед этим должен пережить?
— Откуда же, — с обидой ответил Болотов, — я же летчик начинающий. Очевидно, в кадрах плохо подумали, когда меня замполитом полка назначали.
— Может быть, — согласился Пушкарев. — Но уж если назначили, то надо везти даже самый тяжелый воз. На то ты и комиссар. Знал я в войну в сорок первом одного комиссара полка. Тоже, между прочим, из артиллерии пришел. А летчики у нас тогда были злые, языкастые. И вот решил комиссар выступить на разборе боевых полетов за последнюю неделю и стал со старичками советоваться, какое наиболее типичное явление мешает вести боевую работу. А у нас был страшный баламут по фамилии Аникушкин. Он возьми и скажи: «Знаете, товарищ комиссар, ленятся летчики в пилотских кабинах дутик перед вылетом продувать». Ты же прекрасно знаешь, Болотов, что дутик на поршневых машинах — это третье колесо, которое отнюдь не в кабине находится, а под хвостом и ни в каких продуваниях не нуждается. Комиссар, бедняга, записал и на разборе в присутствии всех летчиков, техников и генерала, командовавшего дивизией, так и брякнул: «Весь корень в дутике. Летчики, которые добросовестно его продувают в своих кабинах перед выруливанием, всегда добиваются большого успеха». Все так и полегли от хохота. А дело было под Вязьмой. И, понимаешь, какой разрядкой этот смех для наших ребят был? Но бедный комиссар от обиды едва не заплакал. Целый день ходил и прятал от наших остряков глаза. А потом — знаешь, Болотов, что он сделал потом?
— Откуда же? — поникшим голосом протянул майор.
Пушкарев вытер салфеткой губы и как-то по-особенному тепло улыбнулся.
— Потом он изучил весь самолет от винта и до этого проклятого дутика, добился разрешения летать на «спарке» и через год уже бил фашистов не хуже того болтуна Аникушкина. Ты не подумай, что я требую, чтобы ты немедленно стал асом на сверхзвуковом истребителе. Не так легко сейчас этой машиной овладеть.
И если говорить откровенно, то асом тебе становиться вовсе не обязательно. А вот жизнь наших ребят надо поглубже изучать. Тогда и замполитом станешь настоящим.
— Вы так считаете? — перебил его Болотов, и в глазах у него вспыхнула надежда. После провала собрания майор мысленно считал себя раздавленным и навсегда опозоренным. От порядком уставшего и мрачноватого начальника политотдела он ожидал безжалостного разноса — и вдруг эти слова.
— Станешь, — произнес генерал, и рыжие его брови опять неспокойно шевельнулись. — Станешь, если поймешь, что наши летуны — золотые люди. Они все тебе простят: и вспыльчивость, и опрометчивость, и излишнюю строгость, если она у тебя есть, и ошибки в терминологии, если ты иной раз их допустишь, потому что техника сложная и ты, естественно, всего не можешь знать. Одного только не простят.
— Чего же, товарищ генерал?
— Если ты любить их не научишься. Грешным делом, я сегодня подумал, что ты лишен этого чувства. Ну за что ты, не разобравшись, что к чему, на лейтенанта Баталова навалился?
— Хотел доказать, что перед летными требованиями все равны, — ответил Болотов, и в его голосе опять прорвалось упрямство. — Сейчас мне все ясно, но перед собранием я честно и последовательно считал, что если бы на такой высоте машину покинул не сын командующего, а любой другой лейтенант — он бы так загремел! Разве вы забыли, Сергей Федорович, сколько стоит машина с ее пилотажным и навигационным оборудованием?
Пушкарев неопределенно хмыкнул и отодвинул от себя тарелку с остатками еды.
— А ты, Болотов, забыл, сколько стоит человек? Как же ты смел об этом не подумать, прежде чем организовать скороспелое обсуждение случая с Баталовым? Подумай, Болотов, пока не поздно, если хочешь стать настоящим замполитом и в душе и на деле. Мне кажется, что моральных сил у тебя для этого хватит.
— Хватит, товарищ генерал! — Майор медленно поднял голову, растерянным движением смахнул со лба прядь волос. В глазах его погасло упрямство, они с откровенной признательностью взглянули на Пушкарева. — А теперь я вас очень прошу, скажите: комиссар-артиллерист, переучившийся во время войны на летчика, о котором вы только что рассказали, это кто? Не вы ли, Сергей Федорович?
— Ладно, ладно, — заворчал генерал, — дай-ка лучше градусник, температуру смерю,
БУДНИ
Маленький авиационный городок, расположенный далеко от лесов и полей родного Советского Союза, жил своей сосредоточенной и напряженной жизнью, в темпе которой не сразу бы мог разобраться далекий от летного дела сторонний человек. Когда-то гуляла по аэродромам притча, что будто бы один чудак из племени людей, покоряющих небо, на вопрос, что такое авиация, ответил: это такой род войск, где люди рано встают, поздно ложатся и целый день ничего не делают. Действительно, если вспомнить аэродромную жизнь тридцатых, скажем, годов, то нетрудно было в ней обнаружить бездну суеты и спешки. В длинных, красиво сшитых регланах, если это было летом, или в меховых неуклюжих унтах, если это было зимой, с рассветом выходили на полеты молодые рослые парни, похлопывали перкаль на крыльях своих деревянных самолетов. А уж как блестели очки, пристегнутые к шлемам, и пахли свежей кожей перекинутые через плечо планшетки с картами — об этом и поведать нельзя. Парни с надеждой поглядывали на небо и, если оно было высоким и чистым, веселели, а если хмурилось и заволакивалось тучами — с досадой хлопали себя по коленкам длинными черными перчатками-крагами, потому что даже официально такая погода называлась уже нелетной и требовала одного: ждать и надеяться. Бывало и так, что небо сверкало чистой голубизной, а на земле дул ветер со скоростью пятнадцать — восемнадцать метров в секунду, и командир, озабоченный наличием большого количества молодых летчиков, горько вздыхая, отменял полеты. Тогда ватага красивых рослых парней, промаявшись целый день на летном поле, уезжала в дежурном автобусе на обед или ужин, а механики и техники старательно зачехляли самолеты.
Послевоенные годы все это изменили, и давно уже сдали в архив поговорку авиатора-шутника. Нет, теперь ни усилившийся ветер, ни низко нависшее небо почти не влияют на полеты. Просто задерживаются в это время малоопытные новички, а зрелые мастера пилотажа точно в заданное время выруливают на старт и запрашивают по радио разрешение на взлет. Ревет турбина от прибавленных оборотов, увеличивается газ, и вот уже мчится вперед и отрывается от земли металлическая стреловидная конструкция, под самым крутым углом уходит в небо, набирая заданную высоту. Но и теперь, как и на заре нашей авиации, самолеты взлетают против ветра.
Взлет против ветра — это не только дань аэродинамическим законам. Это та особая сопротивляемость, без которой не живет и не побеждает авиатор. И не только в воздухе, но и на земле, потому что очень важно, чтобы у летчика сопротивляемость в жизни во время любых, самых сложных и самых тяжеых потрясений. И человек, обладающий нашей летной закалкой, обязательно побеждал в этих случаях, и победа его всегда похожа на гордый взлет истребителя против ветра. Аркадий Баталов страшно удивился и не устал понимать, почему после истории с отказавшим двигателем, после памятного события, на котором по-разному высказались о действиях однополчане, у него так выолсло число друзей. Не говоря уже об Андрее Беломестнове и Серго Маджари, ревниво опекавших своего друга и норовивших ни на шаг отпускать его от себя, совсем по-иному стал смотреть на Баталова капитан Крымский, лейтенант Петушков, придирчивый капитан Силин, норовивший усадить его рядом с собой толовой, против чего сразу же восставали Сергей и Серго.
— Он с нами отобедает, товарищ капитан
— гортанным голосом возражал грузин— по секрету скажу, нам по особому заказу харчо сациви подавать сегодня будут.
— Подумаешь, сациви, — презрительно возразил Силин,— а я вот мочанку по-нашему, белорусски, заказал. Это помощнее вашего грузинского сациви. Садись-ка со мной, Аркаша, а то они вишь до чего тебя довели своими изысканными блюдами, на Кащея Бессмертного. — Он и есть бессмертный, — басил из-за свего столика их комэск Вовченко.— Забыл-из какого переплета выкрутился? Слышь, ты не обижайся на меня за слова на собрании. Сгоряча это вышло. Поторопился я. Надо было результатов расследования подождать.
Время имеет ту целебную особенность, что издалека обольет своим светом любое событие и оно сразу поворачивается к людям всеми своими неосвещенными гранями и становитсяболее понятным. И не было уже ни одного человека в полку, который носил бы сомнение и считал Баталова летчиком не достаточно храбрым. Выводы комиссии все поставили на свое место, и даже сам замполит Болотов, повстречавшись однажды лоб в лоб с лейтенантом, запросто взял его за локоть и, не отводя глаз, промолвил:
— Все мы иногда спотыкаемся даже на ровном месте, Аркадий. Поспешил я тогда с согнем и с попыткой обвинить тебя в гибели самолета. Извини.
Баталов смущенно улыбнулся:
— Что вы, товарищ майор, кто старое помянет — тому глаз вон.
— А кто забудет, тому два из орбит,— яростно продолжил Баталов.