Взлет против ветра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И на «иксах» вам ни к чему. Есть целая область в науке, усталостью материала зовется. Вы прожили весьма нелегкую жизнь и сил в нашем небушке оставили столько, что и сказать страшно. Утомляемость от перегрузок уже налицо. Так надо ли вам, герою войны, прославленному военачальнику, летать по нормам сорванцов, только-только получивших второй класс военного летчика, и ощущать невозможность превосходить нынешних, вами же обученных асов? Вы уже вступили в возраст полководца, Антон Федосеевич, вот и надо вам полководческими делами заниматься.

— Хитришь, потомок Домбровского, — притворно ворчал Баталов, внутренне соглашаясь с этим решением.

Он еще крепился. Но, после того как стукнул ему пятьдесят второй, сердце стало заметно сдавать. Ни один медицинский прибор не мог еще определить этого. Допустимым был пульс, допустимым давление крови. Но ведь он-то, Баталов, сам прекрасно знал, что сердце — уже не тот механизм, на который можно полагаться, как прежде. После утомительного рабочего дня острые боли возникали по ночам в висках и затылке. А в груди на месте ритмично постукивавшего, хотя и немолодого, но исправного сердца порой на несколько часов

поселялась тупая, свинцовая боль. Сердце делалось невероятно тяжелым. Казалось, в левую сторону груди кто-то положил тяжелый камень с острыми зазубринами, и он давит, давит, давит. И тогда приходили невеселые мысли. Обливаясь холодным потом, командующий спрашивал себя: а имеет ли он право сидеть теперь за штурвалом того же поршневого двухмоторного «Ил-12», зная, что когда-нибудь очередная спазма лишит его сознания, подвергать опасности жизни людей, находящихся на борту и свято верящих в непогрешимость старого воздушного волка, в его, баталовскую, технику пилотирования? «Как же так, Антон,— со злостью говорил он самому себе, — вот ты — командующий и готов всегда жестоко наказать любого рядового летчика, если, отправляясь в полет, тот утаит малейшее физическое недомогание. А сам? Ты же ведь теперь — живая предпосылка к летному происшествию, как говорят про неполноценного летчика. Или не так?»

Чтобы больше не ставить самолет под угрозу, он вызвал к себе штатного командира экипажа этой машины, которого обычно оставлял на земле, если садился за штурвал сам, и решительно объявил:

— Вот что, Череватенко. По штату не я, а ты командир самолета «Ил-12». Значит, с завтрашнего дня всегда будешь находиться на борту, куда бы я ни решил лететь.

Но сердцу не стало легче от этой предосторожности. Оно тяжелело, наливая свинцом грудь, болью отдавалось в спине и предплечье. По ночам, если он забывался в недолгом, не в меру чутком сне, грезились какие-то кошмары. Или сам Антон Федосеевич кого-нибудь душил, или за ним гнались какие-то злодеи и вот-вот должны были настигнуть и уничтожить. Он просыпался в холодном поту от собственного сдавленного крика, грустно думал: «Черт побери! Вот как начинается у тебя вторая половина века. Чего доброго, когда-нибудь так и умрешь во сне».

Сегодня была одна из трудных ночей. Сказалось пережитое за день. И жестокий спор с Москвой по поводу замены командира полка, и бурное совещание по летной дисциплине, на котором он не во всем поладил с генералом Пушкаревым, и приезд сына, и даже эти выпитые за долгим ужином три рюмки. Сердце билось медленно, тяжкими толчками, затрудняя дыхание. «Ну хватит, хватит,— уговаривал его командующий. — Ты же умное, незачем тебе шалить, отпусти». И оно вдруг послушалось, перестало мучить. Какой-то острый зубец остановился и на неопределенное время замер. Антон Федосеевич виноватыми глазами посмотрел на портрет девушки со светлой прядкой волос и грустно прошептал: — Сознаюсь, Анна... пожить еще хочется. Вот и Аркашку надо на ноги поставить.

Глаза с портрета смотрели на него с бесхитростным одобрением, и морщинки в углах рта казались очень ласковыми. Да она и на самом деле была очень ласковой, милая Анка, ставшая навсегда самым светлым в его жестковатой жизни: Это от нее перешла к Аркашке застенчивость и ласковость, та добрая мягкость в обращении, что покоряет всех окружающих.

Анна, Анка! Как же тяжко было без тебя все эти почти четверть века! Вот спросил вчера сын, были или нет у него другие женщины, но что мог об этом рассказать генерал? Не о той же взбалмошной эстрадной певице Светлане, с которой отдыхали десять лет назад на Черноморском побережье. Она умчалась куда-то на север петь три свои коронные фронтовые песенки: «Синий платочек», «Тихо дремлют левкои» и «Давай закурим». Умчалась, не требуя никаких обязательств... Или о серьезной, даже немного суровой Ирине Николаевне — последнем его увлечении. Он к ней очень сильно привязался. Но разделявшие их восемнадцать лет были не столь уж легко преодолимой преградой, они оба это прекрасно понимали. И когда с далекого севера прислала она из геологической экспедиции коротенькое письмо, прося простить за то, что теперь у нее в жизни появился другой любимый человек, Антон Федосеевич долго думал, а так ли это и не выдуман ли этот третий ею как повод, чтобы поставить решительную точку в их отношениях. Она была очень честной и волевой и, вероятно, предвидела, как им станет тяжко, когда Баталову пробьет пятьдесят, а ее настигнет лишь тридцать третий.

Баталов любил шутить:

— Иринушка, ну что такое брак между полувековым старцем и такой юной серной. Шутки ради ты предложишь мне стометровку на какой-нибудь поляне, а я на тридцатом метре от инфаркта богу душу отдам. Или в лучшем случае в печенках-селезенках заколет.

Если бы кто-нибудь захотел описать личную жизнь генерала Баталова, он бы начал ее с Анны и Анной закончил. И это было бы правильно. Анна появилась впервые на их аэродроме под Прохоровкой в сентябре сорок третьего, когда уже отгремела Орловско-Курская битва. Небо было ясное, спокойное, битая ге-ринговская авиация в нем почти не появлялась. Лишь изредка с вороватым гулом на большой высоте проплывали двухмоторные разведчики. Восемь девчонок, присланных на укомплектование их штурмового полка в качестве оружей-ниц, спокойно разгуливали по летному полю, подходили к запрятанным в кустарнике «илам». Эту, всю светлую, с выгоревшей прядкой волос, выбившейся из-под пилотки, Антон приметил сразу. Был он тогда уже майором, имел за плечами пятьдесят два боевых вылета, командовал эскадрильей. Нахально заглядывая в темнозеленые глаза, спросил:

— Как тебя зовут, Василиса Прекрасная?

— Если я Василиса Прекрасная, — значит, мое имя тебе известно и спрашивать нечего, тем более что мне другой добрый молодец нужен, — отбрила она.

Баталов смутился и, сбив пилотку на лоб, почесал затылок.

— А к живому майору полагалось бы все-таки обращаться на «вы»,— напомнил он обидчиво.

Девушка расхохоталась и ослепила его ровными зубами, ямочками, вспыхнувшими и пропавшими на смуглых щеках. Простенькая гимнастерка ладно сидела на ней, схваченная по тонкой талии широким солдатским ремнем.

— А, по-моему, в уставе записано, что все военнослужащие обязаны обращаться друг к другу на «вы». Если вы обошлись со мной непочтительно, то и я ответила тем же. Долг платежом красен. Не так ли?

Баталов встретился с ее взглядом и вдруг сам рассмеялся, до того ее веселье было заразительным.

_s — Скажи хоть, откуда ты? Где родятся такие Василисы Прекрасные?

— Да уж так и быть. Скажу, только не покажу, — окая, пропела она звенящим голосом. — Вол-жан-ка я, товарищ майор. Вол-жан-ка. Из Саратова. Ясно?

— Ясно, ящерица, — засмеялся и Баталов.

Девчонка остолбенела.

— Ящерица? А почему ящерица? — обиженно переспросила она.— Меня так никто из парней еще не называл.

— Плохие, значит, парни у тебя были, — нахмурил брови Антон. — А ящерицей я тебя потому назвал, что глаза у тебя зеленые. Как малахитовые изумрудинки. Понимаешь? — И, не дав ей опомниться, весело продолжал: — Ко мне в экипаж хочешь?

Она посмотрела на его ордена, звеневшие на выгоревшей гимнастерке, и просто сказала:

— Хочу.

...Первый раз он поцеловал ее в эскадрильской каптерке, когда она набивала пулеметные ленты. Перепачканная оружейным маслом, вся покрасневшая, она не произнесла ни единого слова, и Баталову стало обидно оттого, что это произошло так просто. Она у него была первой. А он? «Наверное, двадцать первый»,— зло подумал Антон и поспешил уйти, потому что к землянке веселой гурьбой подходили летчики.

В тот день во время штурмовки снаряд пробил над его головой фонарь кабины, и осколки поцарапали правое плечо и руку до локтя.