Маги. Оба. Ей не понравилась Ольга, ей было плевать на Эдварда и Даниэле, но с Джейн она работала! Портниха была настоящей, ее семье, живущей к северу от Илаты, сочувствовали — калека-отец, болезненная мать, сын старается, но у него своя семья, а у Джейн жених умер во время засухи, и она теперь навсегда одна. Кто-то вроде бы даже ездил туда, говорил со всеми. Точно, Нэнси ездила. Ее уже не спросить. И что теперь, никому не верить?
И этот рыжий господин. Когда Обри решилась пойти в служанки, Молли предупреждала, что с господами нельзя спорить, надо отвернуться к стене и ждать, пока они уйдут. А Сид послушал, как ей это рассказывают, сплюнул. Сказал, чтобы если что, давала в морду, как всегда. Плевать, что уволят, они нормально раньше жили и дальше так же проживут.
Она так и собиралась. Не совсем понимала, что может случится, хотя Сид объяснял, но была уверена, что сможет дать отпор хоть даже магу.
Не смогла. Замерла в чужих жадных руках, как тупая зайчиха, прижала уши и не то что не ударила, даже не пискнула. Просто не смогла. Она вообще разозлилась только когда эта старая тетка, как ее, уже не вспомнить, рявнула в служебном коридоре, где Обри сидела в слезах, «Не стеклянная, не разобьешься! Отряхнись и иди напитки господам отнеси. Привыкнешь еще». Тогда Обри рявкнула в ответ, отряхнулась и ушла. К Сиду. Сказала «Найдешь, с кем на дело пойти? Богатый дом, я там все знаю». Он нашел. Он не только нашел, он вернулся тем же утром с разбитыми кулаками, целовал и шептал, что проучил этого господина.
Она радовалась, но скорее тому, что раз у Сида сбиты костяшки, значит, бритву он не доставал. За убитого мага всем трущобам досталось бы. За избитого тоже могло, но обошлось.
А теперь Сида нет. Никого нет, ни его, ни Макса, ни Молли, ни Нэнси, ни Гарри, только дети, с которыми Обри не знает, что делать, и Тара Бреслин, хозяйка мастерской. И денег не будет, потому что ну не может она работать с человеком, который сделал с ней это! Не может и не станет. Можно простить драку, даже кражу можно, но не это. Никогда.
Знакомые тихие шаги рядом, звуки мирно сидящей на тюрбане птицы. Обри прерывисто вздохнула, вытерла лицо о плечо.
— Я уже не с вами. Видел?
На колени упал кошелек, Обри уставилась на монаха непонимающе. Повторила:
— Я не с вами. Ты что, не понял?
Он жутко выглядел, когда улыбался. Провел по своему поясу — пустому. Это он не тот, ее кошелек подобрал, а свой отдал. Обри тут же протянула подарок назад.
— Я не возьму. Тебе ведь тоже нужно.
Монах опустился перед ней на корточки, достал бумажку. Обри следила, как он корябает слова палочкой, медлит, пишет дальше.
“Мне не нужно. Не на что тратить, незачем. У меня есть еще, я долго жил, и могу заработать. Я хочу сделать лучше тем, кто здесь выжил”.
Обри вела пальцем по буквам, шевеля губами.
— Так не бывает, — сказала.
Ястреб усмехнулся. Забрал лист, написал еще что-то.
“Ты сказала, узнала одного по одежде. Как ему разбили голову?”
— О дверь, — она содрогнулась, обняла себя за плечи, вспоминая. — Он лежал лицом в эту дырку, и там совсем ничего… Только кровь, кости, совсем все.
“Крови мало”
— А? — Обри посмотрела на монаха. — Там по всей улице были пятна!
“Череп разбили?”
— Ну да, там мозг тек…
“В доме он был?”
Она задумалась. Кровь была в комнате, где убили Молли и Нэнси. На пороге правда было чисто. Только на углу дома сзади были пятна. Точно, если бы там приложили головой, вышло бы именно так.
Дыхание сбилось, она впилась ногтями в ладони. А ну не реветь! Взрослая дура, нечего тут плакать. Поздно уже. Похоронили всех.
А у Сида рубашка была задом наперед.
Обри моргнула. Посмотрела на монаха.
— Он может быть жив?
Медленный, внушительный кивок.