— Ты же не сопротивлялась, — брякнул, ничего не понимая.
Щеку обожгло резкой болью, голова мотнулась вбок.
— Ауч, — Кит накрыл горячий след пощечины. Обри стояла перед ним, сжимая кулаки, маленькая, яростная. Сколько ей лет? Ну не пятнадцать же, правда? Если ее к О’Флаэрти взяли, значит, все-таки взрослая. Просто выглядит так.
Совсем не в его вкусе.
— У меня остались шрамы от тех камней, — выдохнула тихим, дрожащим голосом. От злости? Ну сказала бы тогда, он бы подвинулся… Наверное. Все-таки пить надо меньше.
— Ну, извини.
Среагировал в этот раз быстрее, перехватил руку.
— За что?!
Монах закрыл лицо ладонью, потом взял Обри за плечо. Она вздрагивала. Тоже от злости, что ли? Почему, что происходит вообще?!
Обри швырнула ему под ноги кошелек.
— Можешь вернуть своему Ямбу или как там его на самом деле. Я не стану с тобой работать.
Как-то часто он смотрит ей в спину. Повернулся к Роксану.
— Ты что-нибудь понял?
Роксан убрал заколки в кошель, тряхнул головой, заставляя зализанные раньше волосы рассыпаться по плечам.
— Не имеет значения, — оперся о стену, начиная расшнуровывать высокие сапоги. — С музыкантом была Ида.
— Кто?
Брат посмотрел снизу вверх, кивнул чему-то, продолжая разуваться. Опять ужасно захотелось его ударить.
— Мы команда, — напомнил Кит сердито. — Обри — наша напарница. Нельзя ее бросать!
— Скажи это ей. Ида — наша сестра. Ты, очевидно, не помнишь…
Мама с круглым животом. Много смеется и всегда рядом, каждый день. Киту разрешают потрогать, а под кожей что-то шевелится. Страшно. “У вас будет сестра!” “А может, брат?” — ревниво спрашивает Рок. Мама смеется, гладит по голове. “Ваш папа все посчитал и уверен, что родится девочка. Такая же рыжая, как мы с Китом”.
Папа все время ходит с бумагой, что-то пишет. Это называется нумерологией. Папа архитектор, он строил Илату. Он верит в цифры больше всего.
Потом мама долго болеет. Кит ее почти не видит, а когда один раз спрашивает о сестренке, мама плачет и скоро уезжает. После этого она почти не бывала дома.
— Ребенок же умер, — сказал медленно. Вцепился в брата, тряхнул, повторил: — Она умерла! Я помню!
Лицо у Роксана было неподвижное, как на портретах.
— Отпусти. Мне надо снять сапоги Ольги.
— К птицам твои сапоги! Она умерла! Родилась мертвой, я теперь понимаю!..
— Она родилась живой, — брат все же отцепил Кита от себя, вернулся к своей сушью проклятой обуви. — Просто отец высчитал, что она будет бездарной. И заплатил повитухе, чтобы та сказала, что ребенок мертвый. Я видел бумаги и подслушал разговор.
— Не может быть. Папа бы не стал!.. — запнулся, тяжело дыша. Папа. Киан О’Киф. Всегда с пером, терпеливо учащий сына рисовать линии и завитки. Он когда-нибудь говорил не о магии?
Кит сглотнул. Спросил глухо:
— Что они собирались с ней делать?