— Ну, к концу записей он должен был стать не таким твёрдым, согласны?
— Почему?
— Сейчас я вам объясню, Фостер, — сказал я. — Большинство людей не живёт так долго. Сто лет — уже много, не говоря о двухстах.
— В таком случае этот мир, вероятно, очень жесток, — заметил Фостер.
— Бросьте, — сказал я. — Вы говорите так, как будто прилетели с другой планеты. Кстати, вы не разучились писать?
Фостер задумчиво посмотрел на меня:
— Нет.
Я вручил ему дневник и ручку:
— Попробуйте.
Фостер открыл дневник на чистой странице, написал несколько слов и вернул его мне.
— «Всегда и всегда и всегда», — прочёл я и посмотрел на него. — Что это значит?
Затем ещё раз взглянул на эти слова, потом быстро нашёл страницы, где было написано по-английски. Хоть я и не графолог, но это сразу бросилось мне в глаза: дневник был написан рукой Фостера.
— Ничего не понимаю, — повторил я, наверное, в сороковой раз. Фостер сочувственно кивал головой в знак согласия.
— И зачем вам нужно было самому выводить все эти крючки, а потом тратить массу времени и денег, чтобы попытаться их расшифровать? Вы ведь говорили, что над этим работали эксперты, и даже они не смогли ничего прочитать. Но вы же знали, — продолжал я, — что это написано вашей рукой, вы же можете узнать свой почерк. Хотя, с другой стороны, я забыл, что вы до этого уже раз теряли память. И вы, видимо, подумали, что вы в этом дневнике написали, возможно, что-нибудь о себе…
Я вздохнул, откинулся на спинку сидения и бросил дневник Фостеру.
— Возьмите, почитайте немного, — сказал я. — Я занят спором с самим собой и не могу понять, кто кого побеждает.
Фостер внимательно осмотрел дневник.
— Странно, — произнёс он.
— Что странного?
— Дневник сделан из хаффа. Это прочный материал, однако на нём видны повреждения.
Я замер в ожидании продолжения.
— Вот, на задней обложке, — сказал Фостер. — Здесь поцарапано. Но, поскольку это хафф, царапина настоящей быть не может. Она, должно быть, сделана специально.
Я схватил дневник и рассмотрел на задней обложке едва заметную черту, как будто царапнули чем-то острым. Я вспомнил, насколько безуспешными были мои эксперименты с ножом. Итак, эта черта была нанесена специально, а затем замаскирована под случайную царапину. Видимо, она имела определённое предназначение.
— Откуда вы узнали из какого материала сделан дневник? — спросил я.
Фостер выглядел удивлённым.
— Оттуда же, откуда знаю, что окно — из стекла, — ответил он. — Просто знаю.
— Кстати о стекле, — сказал я. — Подождите, вот раздобуду микроскоп, и тогда, может быть, мы получим ответы на некоторые вопросы.
Глава 4
Двухсотфунтовая сеньорита с большой бородавкой на верхней губе поставила рядом с двумя выщербленными чашками кофейник с черным кубинским кофе и кувшинчик подсоленного молока, бросила на меня игривый взгляд, который будь она лет на тридцать моложе, мог бы ещё меня взволновать, и утиной походкой вернулась в кухню. Я налил кофе в чашку, отпил залпом сразу половину, и меня тут же передёрнуло. На улице у кафе гитара жалобно наигрывала «Эстрелиту».
— Ну что ж, Фостер, — произнёс я. — Вот, что я получил. Первая часть дневника исписана какими-то крючками, прочесть её я не смог. А вот средняя часть, та, которая закодирована обычными буквами, — на самом деле зашифрованный английский текст, что-то вроде резюме того, что произошло.