— когда день рождения моей мамы?
— День рождения твоей мамы? Ох… дай вспомнить… у-у — в октябре?
— Неправильно! В какой вечер мы должны играть в бридж с герцогиней?
— Э… в среду?
— Неправильно! Когда наша годовщина?
— Это я знаю! — с облегчением крикнул Лафайет. — Третьего в следующем месяце!
— Он самозванец, — скулила Дафна. — Лафайет никогда не помнил нашей годовщины! — Она повернулась и побежала в комнату, бросилась на кровать вниз лицом, заливаясь слезами. Лафайет поспешил за ней.
— Не трогайте меня! — крикнула она, когда он нагнулся к ней.
— О, прекрасно! Зачем я только убеждал тебя в своей идентичности, когда был Зорро?!
— Не так уж важно, что он говорил, — плакала Дафна, — то, как он любил, убедило меня… а теперь он ушел…
— Дафна! Я тебе повторяю… тебе, что… — Голос О’Лири сорвался. — Мне не хватает воздуха! — завопил он и вылетел в балконную дверь. Он упал с высоты двадцати футов в куст рододендрона.
Дафна сидела на земле, положив его голову себе на колено.
— Лафайет… это правда ты…
— Я… я же тебе говорил…
— Но так должно быть. Фальшивый Лафайет был тот, который приказал снять балкон, когда пытался запереть меня в моих собственных покоях. Он бы знал, что балкона нет. И, кроме того… никто, кроме моего собственного Лафайета, не падает так, как ты!
— Дафна, — прошептал О’Лири и притянул ее к себе.
— Мне только подумалось, — сказала Дафна чуть позже. — Если ты был Зорро, то какие отношения у тебя были с той маленькой брюнеткой по имени Гизель?
— А я думал о том, как ты спала, пока это подобие ассенизатора не развернуло свои истинные знамена.
— Но тогда, — Дафна продолжала, будто он ничего не говорил, — я решила, что есть вопросы, которые лучше не задавать…
ИМПЕРИУМ
(цикл)
Книга I. МИРЫ ИМПЕРИУМА
Глава 1
На кованой стальной пике, торчавшей из грубой кладки стены, скрипела и раскачивалась под порывами ночного ветра аккуратная деревянная вывеска. Надпись, выведенная золотистой вязью на черном фоне, гласила: «Антиквариат». Я остановился возле лавочки и уткнулся носом в витрину. Из-за металлической решетки на меня безучастно глядели пожелтевшие офорты, гравюры, литографии и меццо-тинто[23]. Некоторые здания на картинках казались знакомыми, однако располагались в чистом поле или одиноко попирали каменные утесы, возвышаясь над забитой парусными судами бухтой. По старинным улицам, прикрывшись от солнца крошечными зонтиками, прогуливались дамы в длинных, похожих на колокола юбках и украшенных ленточками чепцах. На заднем плане нетерпеливо били точеными ногами впряженные в коляски лошади.
Однако предметом моего внимания служили отнюдь не гравюры и не потускневшее зеркало в массивной золоченой раме. Более всего на данный момент меня занимало отражение. Позади, футах в пятидесяти от антикварной лавки, маячил незнакомый тип в туго перепоясанном сером плаще. По меркам нынешней моды одеяние его выглядело дюймов на шесть длиннее, чем надо. Спрятав руки в глубокие карманы, мужчина внимательнейшим образом изучал темную витрину другой лавки.
Итак, он действительно таскается за мной целый день.
Впервые незнакомец попался мне на глаза в автобусе из Броммы. Позже, регистрируясь у стойки администратора отеля, я приметил его за изучением театральных афиш в вестибюле и счел данное событие простой случайностью. Спустя полчаса он потягивал кофе в ресторане через три столика от меня.
Затеяв прогулку после ужина, я окончательно распрощался с мыслью о случайности наших встреч. Мы исходили весь Старый город — сохраненный на острове средневековый центр Стокгольма. Минуло пять часов, а человек в плаще следовал за мной буквально по пятам. Эхо моих шагов отражалось от каменных стен узких пустынных улочек, но сквозь него я уже привычно различал мягкую поступь преследователя. Стоило прибавить скорости, и его шаги делались чаще, стоило остановиться, и они затихали. Я уныло брел мимо тусклых витрин закрытых на ночь лавок и магазинов. При свете дня все эти медные кувшины, вычурные серебряные украшения, дуэльные пистолеты и кавалерийские сабли, вне всякого сомнения, смотрелись бы куда романтичнее. Теперь же, глубоко за полночь, большая часть данных предметов старины выглядела суровым напоминанием об эпохе, исполненной не столько романтики, сколько насилия. Незнакомец терпеливо разглядывал темное стекло и ждал: следующий ход был за мной.
А я заблудился.
Двадцать лет — слишком долгий срок, чтоб удержать в памяти все замысловатые переплетения улиц Старого города. Да, придется лезть в карман за путеводителем. Совладав с непослушными пальцами, я раскрыл последнюю страницу и развернул карту.
[23] Особый тип гравировки по медной пластине, так называемая «черная гравюра».