Собрались все — даже вечный старец Харон. Даже безумная, кривляющаяся Лисса. Немезида с поджатыми губами, поигрывающие бичами Эринии, Керы, рыжий, хихикающий Мом…
Все, кого Нюкта-Ночь родила в наказание этому миру.
Шуршит покрывало, тянет холодом по ногам — это Нюкта вышагивает по залу, и глаза ее детей следят за ней. За нежной, мечтательной улыбкой. Глазами — глубже океана, древнее бездны. Волосами, убранными в сетку, украшенную маленькими бриллиантами.
— Скоро Жребий. Ананка-Судьба определит, кому из славных Кронидов быть нашим правителем.
Смешка нет, глаза правдивы — мать умеет играть куда тоньше Аты-Обмана.
— А после Жребия будет пир, на котором соберутся отпраздновать олимпийцы, титаны, смертные… и жители подземного мира.
Легкий шелест прогулялся по залу — покрывало? Изумление.
— Спятили они, что ли? — каркнул хрипло Харон.
— Нет, — голос Нюкты-Ночи обволакивает, поёт, скользит. — Их царь мудр. Он стремится показать, что мы не враги, он перебрасывает мосты, он готов идти на мир со всеми — даже сидеть за пиршественным столом с чудовищами подземного мира.
Шелест стал громче — разрастался, ширился. Ата мечтательно хихикнула: «Какой затейник!» Гипнос выпятил грудь («Да меня все равно позвали бы!») Эринии перемигнулись…
— Ко мне гонец прибыл только что — и передал, что на пир зовут всех жителей подземного мира. Всех, кто захочет… Думаю, они скоро огласят эту весть на весь мир. Вы же… многие из вас… будут зваными отдельно. И я говорю вам — все, кто будет зван, пойдут и будут пировать на поверхности.
Молчание упало на зал. Не было даже шепота. Не шуршали крылья.
— Служить не буду! — взметнулась вдруг Лисса-безумие. — Не собачонка — таскать куски со стола у выскочек… пусть псы давятся сами! Пусть…
Умолкла под материнским взглядом — задергалась под ледяной иглой. Звезды-глаза нежной Нюкты стали убивающими.
— Подземные не пируют с верхними, — хрипло прошамкал Харон. Полез скрюченными пальцами в бороду. — Не воюют. Но и не пируют, кроме… — дернул головой в сторону Гипноса, Аты и Мома, как бы говоря — с этих что взять. — Но подземные…
— …нынче в дружбе с поверхностью, — голос Нюкты обжигал морозом северных ночей. — Нужно встретить олимпийского царя с почтением. Должен же он увидеть будущих подданных. Увидеть… вотчину.
Радостно и кровожадно захихикали Керы, прищелкнула бичом Алекто-Эриния. Хмыкнула Немезида: «Такого насмотрится, что и лезть сюда не захочет!»
Даже Харон выпустил из себя сколько-то скрипучих смешков — показывая, что он-то выразит свое почтение новоявленному царю…
— Ты примешь приглашение.
Покрывало больше не шуршало. Но слова порхнули — и стиснули плечи холодными пальцами.
По молчанию, которое ударило вслед за этим, Танат понял, что Нюкта обращается не к Харону. И не к каждому в отдельности.
К нему. Потому и говорит, глядя в искрящуюся стену мегарона.
Вечный клинок скользнул из ножен, попросился в слова.
— С чего бы? — рубанул кратко.
— Потому что так велела я. Ты явишься на этот Жребий. Увидишь нового царя. И будешь пировать со всеми.
Эринии переглянулись и охнули. Гипнос залился дурным смехом:
— Главное — ты уж петь и плясать ему не вели, а то нам нового царя точно не дождаться!
Звездоглазая Нюкта откликнулась своему любимчику мягкой улыбкой. Жестом показала: всё, дорогие дети, вы можете идти, лететь…
— Зачем? — спросил он, когда остальные, посмеиваясь, покинули мегарон.
Сюда долетал храп отца — тихо, из-за стены. Непомерная туша Первомрака ворочалась в опочивальне — было слышно.