Право на бессмертие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ленька начал перечислять грехи Матросова, не забыл и об изгнании из цеха, говорил о случае с молотком, упомянул о перевозке... К сожалению, все эти факты были точны. Саша медленно опустил голову, он чувствовал, как горели уши, к горлу подкатывал большой комок, во рту пересохло... Он готов был выбежать из комнаты, но в это время слово попросил Габдурахманов. Он начал горячо:

— Что вы отряд упрекаете Матросовым? Разве в отряде только Матросов? Надо объективно подходить к результатам нашего труда. Мне, конечно, неудобно просить о том, чтобы присвоили нам первое место, пусть об этом говорят другие. Вспомните, какие хлеба на нашем поле, любо глядеть! И насчет Матросова только плохое говорите. Разве в нем все плохо? Я должен перед таким ответственным собранием заявить, что верно — у Саши много еще ошибок, но он уже не такой, каким пришел в отряд. За лето я не сделал ему ни одного замечания. Он на перевозе работал один, старался. Вот так, товарищи...

Выступление Рашита не получило широкого одобрения. Говорили затем Ольга Васильевна, Петр Филиппович, но, занятый своими горькими мыслями, Саша не мог сосредоточиться и не запомнил их речей. Решено было присудить первенство отряду Еремеева; только из-за Саши отряд Габдурахманова попал на второе место.

Когда председатель заявил о том, что комсомольцы должны задержаться еще на несколько минут, Саша вместе с остальными вышел. Он, стараясь быть незамеченным, поторопился в свою комнату, чтобы быть подальше от любопытных глаз товарищей и от их злых насмешек.

На дворе все лил и лил дождь. Комната Саше показалась еще постылее, осень — тягостной, судьба — немилой. Он еще раз один на один, без свидетелей, пережил весь позор. Да, он в первый раз в жизни упрекал себя за прошлые грехи и выходки, первый раз в жизни завидовал. Да, завидовал! Знаете кому? Еремееву.

Самолюбивой натуре был нанесен тяжелый удар. Саша уже не сдерживался, он пришел в отчаяние, искал выхода, спрашивал себя: что делать?

В комнату влетел разъяренный Рашит, злость, казалось, бежала впереди командира отряда. Да, Рашит никогда не простит этому чинарику Матросову обиду — из-за него отряд лишен права открывать праздник. Если бы он не был командиром и комсомольцем, несомненно, пошли бы в ход кулаки, настолько был огорчен и рассержен Рашит. Он резко крикнул:

— Матросов!

Саша остался глух, даже не обернулся, ему не хотелось ни с кем говорить, никого видеть.

— Тебе говорят, Матросов!

Саша повернул заплаканное лицо, ресницы часто мигали, слезы заволокли синие глаза. Рашит застыл, раскрыв рот. Он всего ожидал от Матросова, только не этого! Вдруг его голос дрогнул, он коротко, чуть растягивая слова, сказал:

— Дежурство сдашь Директору, — и быстро захлопнул дверь.

Саша отвернулся к окну, по стеклу стекали тонкие ручейки. Ручейки, как слезы...

Все лил и лил осенний дождь.

Рашит отказывается от своего друга

Рашит закрыл дверь, прислушался, в комнате, откуда он только вышел, было тихо, значит, Матросов продолжал сидеть у окна. Он осторожно, почти на носках, пошел по коридору к выходу. Минуту назад, увидев плачущего колониста, он позабыл весь гнев и теперь пытался успокоить себя: «Ну, что ж, не придется нам завтра открывать праздник, надо постараться в следующий раз...» — говорил он сам себе.

Среди воспитателей Матросова Рашит был наименее опытным педагогом, однако его роль, роль командира отряда, имела большое значение в формировании характера и Саши и многих колонистов. Рашит был низовым звеном в общей цепи системы воспитания, но почти все воспитательные мероприятия проводились через него. Если бы Рашиту сказали об этом, то он искренне удивился бы, заявив, что он не педагог и не воспитатель, а просто командир отряда. В своей работе он не преследовал педагогических целей и не задумывался над этим, а считал, что обязан выполнять те или иные распоряжения, ту или иную работу, знал, что в отряде должны быть дисциплина и порядок, и четко выполнял свой долг, долг командира первого отряда.

Как он относился к людям? Перед Петром Филипповичем и Михаилом Трофимовичем буквально преклонялся, Ольгу Васильевну любил, в Дмитриеве уважал выдержку, старался быть похожим на него. Иначе говоря, Рашит медленно и настойчиво перенимал у людей все, что ему нравилось: запоминал любимые словечки Сулейманова, читал книги, которые хвалила Ольга Васильевна, обращал внимание на жесты и мимику ораторов, но во всем этом глубокое сознание сочеталось с наивностью, отсутствием жизненного опыта.

К появлению Матросова в отряде Рашит отнесся равнодушно, если не сказать больше; какой-то неприятный осадок остался после драки... Конечно, лучше было бы, если бы Петр Филиппович определил Матросова в другой отряд. Проступки Саши раздражали Рашита, он глубоко переживал все, что задевало честь отряда. Однако вместе с этим чувством родилось и другое — интерес к Матросову. Рашит чувствовал в нем сильного человека, а настойчивость и упорство невольно, как и любого человека, привлекали его. Вот, например, сегодня: Рашит выходил из себя, возмущался, однако не в его характере было долго сердиться.

До отбоя Рашит старался по возможности избегать затеваемых ребятами в отряде разговоров о завтрашнем празднике. Как он ни крепился, но мысль о том, что завтра не он, а другой командир отряда понесет знамя, не раз возвращала его к виновнику этого.

Заря обещала ясное утро, однако холодный ветер внес поправку — низкие тучи снова закрыли ясный небосклон. Но природа не смогла отменить традиционный праздник. Во дворе колонии начался не совсем обычный сабантуй. Все аттракционы соревнования были составлены по программе народного праздника, не было только скачек. Не выведешь же на беговую дорожку тяжеловозов? Зрителей также не было, в играх участвовали все: бегали через препятствия с завязанными глазами в мешках, лазали на скользкий столб — для этого он специально покрывался слоем жидкого мыла, — играли в футбол.

Накануне выдали новую одежду: фуражки, костюмы защитного цвета, желтые ботинки. Малыши особенно гордились красноармейскими пуговицами на форменках. Кроме этого, командиры отрядов роздали по два носовых платка, по смене воротничков.

По сигналу в десять утра отряды выстроились на линейке в парке. Оркестр исполнил гимн. Перед фронтом находились Петр Филиппович, Сулейманов, Ольга Васильевна, Дмитриев, Лидия Михайловна.

Ольга Васильевна открыла митинг. Ребята взволнованно слушали ее.

— Может быть, со временем в советском календаре будет красоваться новый праздник — день встречи, — говорила она. — Так же, как сейчас, отмечается вечерами, прощальными собраниями последний день учебы в школе, так и канун учебного года, возможно, со временем будет праздноваться, как день встречи, день дружбы, день великих обещаний. Почему бы на самом деле нам не договориться об обязательствах на целый год вперед?..

После маршировки, — знамя колыхалось в руках Еремеева, и Рашит не спускал с него глаз, — после долгих и веселых игр отряды, выстроившись, направились в школу. Класс, в котором учился Рашит, помещался в нижнем этаже, три окна выходили в палисадник. Парты были новые, доска заново покрашена черным лаком.

Все дружно встали, встречая вошедшую в класс любимую учительницу Лидию Михайловну. Она, ответив на приветствие, сказала:

— Вот опять встретились мы в этом классе, выросли еще на один год. Сегодня, как вам известно, учиться не будем. В классе у нас несколько новичков, поэтому познакомимся друг с другом. Выбирайте себе сегодня друга и товарища на целый год. Пусть каждый сядет с тем, с кем ему хочется.

Мальчики застучали партами. Только Матросов остался на последней парте один. Взглянув на него, Лидия Михайловна спросила:

— Больше никто не будет пересаживаться? Потом, в середине учебного года, я не разрешу менять места.