Его прыжок навстречу длился долго, очень долго, он был таким медленным, что девушка успела разглядеть каждый волосок, каждую черточку его лица: два красных прыща на щеке, почти бесцветные волоски под носом, сбитые костяшки пальцев, налипшую глину на коленях. Каждый шаг его замедлился в сотни раз — вскочить бы и убежать, но, как бывает в самых страшных, самых муторных кошмарах, тело отказывалось повиноваться, двигалось медленно-медленно, вместо воздуха вокруг вода, смола, сладкая патока…
Альдис еще только поднимала руку со вторым камнем, когда Асбьёрн налетел на нее, сбил с ног. На горло легли две руки, покрытые редкими рыжеватыми волосами, и дышать стало нечем. Просто нечем.
Всеотец живет на небе и смотрит оттуда на своих детей. Он не вмешивается, потому что негоже родителю опекать детей до старости, но посматривает — как там его чада.
А в Ойкумене верят в Великого Зодчего, который, взяв за основу Предначальный Хаос, разделил его на Начала — Добро и Зло, Тепло и Холод, Тьму и Свет, Ложь и Истину; разделил, чтобы дать миру Основы. Зодчий созидает мироздание в соответствии с изначальным своим замыслом, но силы Хаоса не дремлют, так и норовят погубить уже созданное, смешать снова Начала, уничтожить Основы. Потому Великий создал людей, задача которых созидать и способствовать воплощению замысла и противостоять порождениям Хаоса. Иногда он поглядывает, как там справляются люди, чем заняты, не нужна ли помощь.
Кто знает — может, Всеотец и Зодчий там у себя в горних высях знакомы? Ходят в гости друг к другу, чтобы распить бочонок пива, обсуждают людей и вместе посматривают, как копошатся смертные внизу.
Иногда Альдис представляла себе, как сверху на нее смотрят глаза — темные, мудрые и требовательные. Смотрят испытующе, пристрастно — достойна ли ты, глупое дитя, своего Отца? Не присягнула ли на службу созданиям Хаоса?
Всеотец или Зодчий — кто бы ни держал нить судьбы Альдис в своих руках, он передал ее Асбьёрну.
Безумное перекошенное лицо загораживало небо. Нечем было дышать, и лишь в этой ситуации понимаешь цену воздуху. Тело боролось, дергалось, пыталось вдохнуть по многолетней привычке. Ногти соскальзывали по ткани мундира, не оставляя следов. А сверху смотрели бледно-голубые жадные глаза. Смотрели с любопытством, почти с радостью.
Обладателю глаз было интересно. Жертва потешно разевает рот, словно рыба в лодке, дергается, сучит ногами. Стоит сжать сильнее — пучит глаза. Весело!
Голубое небо над головой. Голубой колючий лед в глазах «сокола».
В ушах звенело. Реальность вокруг сходила лоскутами, обнажая багровую подложку. Красно-черные пятна расползались, сливались в единый мутный океан без конца и края.
Мир почти полностью заволокло багровым туманом, когда правая рука наткнулась на булыжник. Но сил поднять камень уже не хватило.
«Я разочарован. Ты позволила убить себя, наплевав на долг», — голос отца.
«Папа. Прости…»
— Откуда в тебе это желание всех спасать и защищать?! — спрашивает отец.
Он стоит над ней, загораживая солнце, и лицо его мрачно, как ноябрьское небо над головой.
— Я не учил тебя этому.
— Разве это плохо? — Голос дрожит, но не от страха — от холода. Костер, теплый плед, кружка с горячим вином не спасают от пронизывающего ветра. Возможно, потому, что под пледом она без одежды — мокрые брюки и куртка сушатся у костра.
— А что, если бы ты не выплыла и вы бы оба погибли? Это безответственно.
Он присаживается рядом — родной и далекий одновременно. Короткий ежик темных волос, резкие, суровые черты лица, нос с аристократической горбинкой. Никакой сторонний наблюдатель не назовет девушку его дочерью. У нее лицо матери, и только ресницы, брови и глаза отцовские, темные.
— Что такое жизнь одного мальчишки-рыбака по сравнению с целой страной? Ты понимаешь, насколько безрассудно и безответственно бросаться в воду в такую погоду?
— Папа, он бы утонул.
— Иногда жизнь ставит нас перед сложным выбором. Ты не можешь быть всегда хорошей и этичной, если хочешь чего-то добиться.
Она молчит, не решаясь спорить с ним и не в силах согласиться.
— Ты должна запомнить: главное — это долг. А добрые дела — в свободное время и не в ущерб долгу.
От костра лесорубов слышатся взрывы смеха. Там сидит спасенный маленький рыбак, счастливый, разомлевший от тепла и горячего вина. Там жарко, и суровые бородатые мужчины, пропахшие чесноком и салом.
— Я разочарован. Откуда в тебе это упрямство?
— Прости.
— Ааальдиииис!
Крик зазвенел, полетел вверх, оборвался. И в тот же миг одна из клешней, сжимавших горло, ослабла настолько, что Альдис смогла вдохнуть. «Сокол», забыв про старую игрушку, весь потянулся в сторону щуплой фигурки у края поляны.