— А с чего такая забота?
Кажется, он смутился:
— Ну, ты же девчонка. А девчонок нужно защищать.
Нет, он решительно издевался.
— Ты намекаешь на то, что я слабачка и не могу постоять за себя? — очень ровным тоном спросила курсантка. Долгожданная злость все-таки вернулась, еще бы живот перестал ныть. — Может, ты хочешь сказать, что таким, как я, не место в академии? Спасибо за заботу, можешь передать своим дружкам, что я готова надрать им задницы в любое время дня и ночи. — Последнее было откровенным бахвальством. Оставалось надеяться, что крепыш об этом не знает.
— Альдис, иди быстрее! Комендант закрывает вход, — высунула голову из-за двери Гурда.
Сбегать с поля боя, конечно, не очень достойно, но Альдис сбежала. А что еще оставалось делать?
Хельг Гудиссон
Вместо правой руки — боль. И вместо правой ноги — тоже боль. Словно жалят без остановки сотни пчел, а следом за полосатыми товарками спешат вгрызться в кость и плоть тысячи мерзких муравьишек.
Слезы прокладывают влажные дорожки по щекам. Пытаешься вдохнуть воздух, но легкие словно наполняются лавой из Муспельхейма. Аустри, Вестри, Нордри, Судри — коротышки бросили положенную им Всеотцом службу, и небосвод стремительно приближался, грозя раздавить мелкого человечишку.
«Больно, — ленивая мысль неторопливо ползет по извилинам мозга. — Боги неба… земли… и моря… как же больно…»
Небосвод отпрянул в сторону, словно испугавшись огромного силуэта, склонившегося над Хельгом.
Почему? Почему ему опять снится этот сон? Почему эти грезы так пугающе реальны?
Небо молчит. У неба, как и у самого Хельга, нет ответа.
«Громовержец» наклоняется. Лис знал, что последует за этим. Его собственное лицо, за последние восемь снов надоевшее хуже горькой редьки. А раньше и не думалось, какая у него противная высокомерная харя. Надо постараться сдерживаться после пробуждения…
Мысль забралась на очередную извилину и замерла.
Небо и земля поменялись местами, словно в первые дни Катаклизма.
Он увидел мертвых пехотинцев, посылаемых им уже в который раз в отчаянную атаку на «Громовержца». Отчаянную и бессмысленную — кто же пошлет против кракена рыбаков, а не китобоев? Темно-синие рваные мундиры в подпалинах, беспорядочно разбросанное оружие, на лицах — холодная мука уходящих в посмертное бытие, на справедливый суд Всеотца, решающего, кто достоин Валгаллы, а кто отправится к Хель…
На лицах…
Таких знакомых лицах…
Печально смотрит одним глазом Свальд — второго нет, как и половины головы. Осуждающе таращится Фридмунд, а из шеи рыжего торчит осколок чакры. Обожженное лицо Катайра вообще невозможно узнать, но Лис знает — это покрытое жадными языками огня тело принадлежит гальту. Рунольв превратился в мешанину из плоти и земли. Рядом с ним чуть улыбается побледневшая Лакшми, вцепившаяся обеими руками в собственные кишки, выпавшие из ужасной раны на животе. Альдис раздавлена многотонной ногой «Громовержца», но все равно смотрит так, будто это она, а не «эйнхерий», устроила побоище. Ардж лишился нижней части туловища, и он зол, ужасно зол — и мертв конечно же.
Все мертвы.
Хм, дружище Лис, а вот это что-то новенькое. Что такое хочет тебе сообщить разошедшееся бессознательное? Или шалит Локи, выбрав целью своих забав простого «птенца»? Да нет, вряд ли Отец Обмана озаботится академией. Столица — вот где бог огня может разойтись на полную, мороча головы интриганам и лизоблюдам, желающим подобраться поближе к святому гнезду власти.
Хельг закрыл глаза.
И проснулся.
Свальд тихо (слава Всеотцу!) похрапывал, Рунольв с головой укутался в одеяло, Фридмунд опасно покачивался на краю койки и бормотал что-то о Хрульге, молотке и жестокой кровавой мести. Катайр сидел на кровати, опираясь спиной на стену, и задумчиво разглядывал Хельга. Бархат ночи сделал гальта похожим на нахохлившегося ворона.
— Не спится?
Лис криво усмехнулся:
— Дурацкие сны.
— Ага, — понятливо кивнул Катайр. — Мне тоже… всякая дрянь снится. Будто вокруг туман, ничего не видно, под ногами болото, а еще кто-то кричит.