Виктор хмуро кивнул. Веселым его и прежде нельзя было назвать, но тут в угрюмости было что-то иное. «Неужели насчет барса что-нибудь заподозрил?» — смутился Алик, но расспрашивать об этом не стал.
— Пить будешь? — кивнул на флягу. — Молодая еще, но можно уже, если душа горит. После переходов хорошо пьется.
— Буду! — Виктор бросил на полку шапку.
Алик нацедил ему литровый ковшик, налил и себе в стеклянную банку.
Колонист неторопливо осушил ковш и хмуро закурил.
— За удачную охоту! — звякнул своей банкой по пустому ковшику Алик, выпил большими зычными глотками и спросил:
— Что как побитый?
Виктор молча пожевал лепешку, сам подлил из фляги в ковшик.
— В гробу я видел такую охоту, — пробурчал. — Вот эту маленькую, — кивнул на шкуру под ногами, — задушил. — Он выпил еще, не дожидаясь товарища. — Подхожу — сидит. Живая. Глаза затравлены, как у собаки. Я чуть было о ней плохо не подумал. А она, сеголеточка-девчушечка, до кости грудь петлей разорвала, боролась за жизнь, как настоящая волчица. — От дурной, невыстоявшейся бражки и от усталости Виктор на глазах хмелел, язык его начал заплетаться. — Там густой кустарник: дубиной не размахнуться, не ударить. А я с дуру вместо ружья тот самый обрез взял. Думал, все равно не охочусь, с ним полегче ходить. Три раза стрелял, в упор, изранил всю. Она уже еле на ногах стоит. Я продрался сквозь кустарник, с полутора метров… Картечью. Она уже ждала, бедная, когда ее прикончу, смотрит… Морда в крови, глаз вытек, а живая. И как завоет… — Виктор смахнул слезу рукавом, высморкался в платок. — Будто в лицо мне плюнула. Кинулся я через кусты, думаю — покусает, так мне и надо. И удавил ее, девочку, а обрез в реку бросил… Не для меня все это.
Здоровенный мужик сидел на нарах и всхлипывал. Алик захохотал, катаясь по нарам, на душе у него потеплело: нет, не Виктор обстреливал его возле каньона.
— Такой амбал, а волчицу ему жалко, — сквозь хохот просипел он. — Я думал — тебе человека убить плевое дело. Как ты тогда купца отделал?!
— Так то человека! — сказал Виктор, вытягиваясь на нарах. — По-моему, каждый нормальный мужик должен посадить дерево, родить ребенка и убить подонка. — Лютой жестокостью повеяло от него, жуткий мрак шевельнулся в замутневших глазах. Хоть и шумел в голове хмель, а мурашки пробежали по спине Алика.
— Ничего себе, фотограф! — пробормотал он, перестав смеяться, и подлил себе в банку, а ему в ковшик. — Только теперь я усек, что в тебе не понимал: обычно такие здоровяки — добрые, а ты… Ну, даешь… Котяра. — Он толкнул товарища в плечо: — Эй, Вибрам, давай еще бухнем?!
— Не тронь, спать буду! — пробормотал Виктор в подушку таким тоном, что Алик понял — лучше с ним не шутить.
Виктор отлеживался и на следующий день до обеда. Опохмеляться отказался.
Стал собираться к себе. Хмурость его прошла. Теперь на лице Виктора была вымученная гримаса. Алик же еще только разгулялся. Подумывал, не пойти ли в село к Богутеку. Спросил, посмеиваясь:
— Охотиться будешь? А то вчера костерил кровавую работу. Помнишь?
— Мы же договорились быть в паре до весны, — вздохнул Виктор. — Двойной Вибрам привык держать свое слово.
Стояла хорошая погода. Весь февраль и половину марта Алик резал траву, сделав четверть годового плана. Через чабанов доходили слухи, что в совхозах большой падеж скота. Видно потому волки спустились ближе к людям, шныряли возле чабанских зимовок, в горах с охотой на них не очень-то везло. Два раза приходил Виктор, делал очередной обход угодий, передавал от всех и от Анны приветы. Но она больше не навещала Алика, да и не звала. Правда, в марте компаньон уже настойчивей стал приглашать на праздник.
— И Анка зовет? — жеманился Алик, желая, чтобы его поуговаривали.
— Все зовут! — уклончиво отвечал Виктор.
Третья декада марта началась туманами и нудной снежной крупкой, Алик попробовал было работать на склоне в такую погоду, но вернулся через два часа промокший. Целый день он провалялся возле печки, но небо не прояснялось. Он нагрел воды, отмылся, оделся почище и отправился в гости, решив заодно проверить петли в верховьях Байсаурки.
Алик пошел левым берегом реки, по мокрой поникшей прошлогодней траве. В лесочке, напротив устья рыбной речки, в толстой волчьей петле сидел полузадохнувшийся лисенок — и как только хватило силенок затянуть трос? Алик ткнул зверька палкой, он оскалился. Охотник изловчился и схватил его за шкирку, щипнул шерсть с живота — линяет. Уворачиваясь от острых зубов и когтей, Алик освободил лисенка из петли и швырнул на землю. Приготовившийся умереть, зверек не сразу понял свое освобождение: лапы его подкосились, он упал на бок.
Потом вскочил, сделал несколько неловких прыжков и снова упал за корнями ели, удивленно поглядывая оттуда бусинками глаз. Алик сел, закурил, подобрал еловую шишку, легонько швырнул в зверька. Тот вскочил и бросился в кустарник.
Подниматься по ущелью не было смысла: раз здесь появились лисы, значит, ушли волки. В нескольких сотнях шагов была та самая падь, где осенью медведь поймал вороватого волка. Алик посидел, поглядывая в ту сторону — время еще было — и зашагал туда просто так, посмотреть.
Белая слизь тумана висела над припорошенным склоном. Но охотник без труда нашел обглоданный волчий скелет и маралий позвоночник. Он поднялся по пади еще метров на пятьдесят и наткнулся на свежий медвежий след. «Проснулся старина!» — подумал и только сейчас, не смотря на липкую хмарь, почувствовал, что пришла весна.
Алик плохо знал повадки медведей и, будь хорошая видимость, обязательно задержался бы здесь, чтобы понаблюдать за зверем. Но в такую погоду, да еще весной, это было опасно. Охотник повернул обратно, чтобы переправиться вброд через реку, зашагал правым берегом к знакомому кулуару, где недавно опять сошла лавина. Не так уж безопасен был и подход к колонистам.
Лебедку крутил Малик. Он первым встретил его в Башне, как-то по-свойски, смеясь и подмигивая:
— В нашем полку прибыло! Как сам-то? Здоров?.. Ну, вот и хорошо… Анка? А вот она как раз приболела. Пустяки, у нее бывает!
В зале был сильный запах выпекаемого хлеба. У Алика от этого духа потекли слюнки. Он сбросил куртку и сапоги в кочегарке, вошел в жилой зал. Деревянные Леля с Ладой были обвешаны цепочками, бантами и брошками. Что-то чадило и шипело на кухне. На полу был мусор. В дальнем углу Сергей с Алексеем из веток и соломы собирали чучело с раскинутыми руками, высотой под потолок. Из-за их спин выскочили близнецы, завопили: