— Какой разговор? — засуетился. — Варить, посуду мыть, стирать — самая тяжкая для меня работа. И блинов я давно не ел.
За время снегопада он спалил почти весь запас дров и теперь взялся за их заготовку. Печь топилась непрерывно: Анна сварила обед, выстирала вкладыши от спальника. Алик время от времени заходил в избушку погреться, присаживался, незаметно наблюдал за ней: красивой, молодой, влекущей женщиной из другого, чистого, аккуратного и вежливого мира. У него никогда не было таких женщин.
Алик бросал затаенные взгляды на ее белое лицо с правильными чертами. Уже полдня они были вместе, но неловкость не проходила. Он был в растерянности, догадавшись вдруг, что почти никогда не сближался с женщиной в трезвом виде.
Чтобы устранить эту отчужденность, нужно было выпить, но не было даже одеколона. Будь у него водка или хорошее вино, может быть, все бы и встало на свои привычные места.
Темнело. Алик протер стекло лампы, зажег керосинку. Он накурился до одеревенения языка и чая напился до оскомины, но непринужденного разговора не получалось, хотя все время что-то говорил, а Анна, внимательно слушая, ускользала от его взглядов, которые становились все пристальней.
Перебрасываясь словами, после ужина они лежали на нарах не касаясь друг друга, прислушиваясь к звукам за стенами. Оба почувствовали облегчение, услышав шаги Виктора.
Утром Виктор ушел рано. Сам затопил печь, разогрел завтрак и притворил за собой дверь. Потом Анна встала и загремела посудой. Алик снова проснулся, раздумывая, чем бы заняться.
— Э! — пробормотал, закуривая натощак. — Да ведь сегодня новый год по старому стилю! Встретим?
— Встретим! — улыбнулась Анна.
— А что будем пить?
— Чай!
Алик полежал, почесываясь, глядя в потолок, набранный из жердей.
— На охоту, что ли, сходить? Подстрелить бы тетерева или куропаток нащелкать. Если их по уму, да с жиром испечь, ничего вкусней не бывает.
Он позавтракал и стал собираться, чтобы опять не оставаться с ней наедине.
— А тебе не будет скучно одной? — спросил.
— Нет. Иди. Я почитаю. У тебя много хороших книг. Откуда они?
— Из библиотеки! В селе почти никто не читает по-русски. Поэтому и книг хороших много.
Он прошлялся по склонам гор до полудня, вошел в теплую прибранную избушку с радостным предвкушением, что в ней тепло, не одиноко и готов обед.
Анна, в ярком свитерке, сидела на нарах, каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и рассыпались по худеньким плечикам. Впервые ее ускользавший взгляд встретился с его светло-карими, по-волчьи настороженными глазами. Он вдруг впервые увидел ее в упор, так, что лицо врезалось в память и, наконец, запомнилось.
— Не скучно? — спросил, переступая порог. Она поднялась с нар, непринужденно подалась ему навстречу, так, что у него промелькнуло желание обнять ее. Он скинул потрепанную куртку, вывалил из рюкзака десяток выстывших куропаток, сел ближе к печке.
— Завари-ка чайку покрепче, — обронил непринужденно.
Вскоре незаметно стемнело, высыпали звезды. Алик, переодетый в чистое, умытый, бросил на плиту зеленую ветку можжевельника, изба стала наполняться терпким ароматом. Анна потыкала ножом тушки, уложенные на сковороде одна к одной.
— Еще семи нет, — сказала вздохнув. — Почти год живу в горах и все не привыкну к этим долгим вечерам. — Она села рядом с Аликом, не настолько близко, чтобы коснуться его локтя, безнадежно и потерянно опустила плечики, зажав коленями ладошки.
Тронутый нахлынувшим сочувствием к этой странной женщине, Алик осторожно обнял ее, и она покорно положила голову ему на плечо…
— Так зыбко все, ненадежно! — прошептала со слезой. — Не по-настоящему.
— Закрывая глаза, она подставляла Алику шею, щеки и прятала губы. Куропатки стали подгорать. Анна легко высвободилась из его рук — он ее не удерживал, — убрала сковороду, сняла свитер, оставшись в красной мужской рубашке, легла лицом вниз на чистый белый вкладыш.
— Расскажи мне о себе, — попросила.
«Я родился в Сибири в семье рыбака…» — дурашливо запел было Алик и осекся, взглянув на ее беззащитные плечики. Сказал серьезно: — По мелочам-то я тебе все уже рассказал. А по жизни: первые пятнадцать лет — в детдоме, потом два года в ремеслухе, после сразу армия. А с двадцати лет так и живу. Пару раз, правда, с дуру, заносило в города, но не надолго: и года не выдерживал. Ну, что еще? В детдом попал вроде из Уйгурского района, по паспорту — черте что. До шестнадцати лет фамилию как только не писали, после в паспорт внесли — хорош, думаю: пусть такой и остается. На морду — явно не уйгур, не казах, не кавказец, вроде как хреноватый, но русский. А кто и сам не знаю… Наверное — сын леса, как Лешка говорит…
— Ты был женат? — спросила она, уткнувшись лицом в спальный мешок.
— Много раз! — Об этом Алик мог рассказывать долго, с юмором, и он, ухмыльнувшись, собрался уже начать повесть о своих любовных похождениях, которые вспоминать любил, но Анна вдруг всхлипнула: