— В этом мое проклятие! Я ничего не умею делать, ни к чему не привык, ничего толком не знаю и не люблю. Я только чувствую и угадываю. Мне нужен толчок, глубокая симпатия, искреннее чувство, чтобы я вдруг пожелал начать свою биографию. Для этого надо лишь оставлять следы. Пусть это будут жалкие, ничтожные следы, пыль, никому не нужные поступки, намеки на какую-то работу, и — биография готова!..
В голосе Романа Евгеньевича дрожали слезы и он, бледный и вдохновенный, крепко сжимал свои холеные пальцы.
— О, нет! — участливо воскликнула Елена Львовна и нежно прикоснулась к его руке. — Вы, при ваших дарованиях, могли бы оставить заметные, быть может, исторические следы!
Он усмехнулся и морщина горечи легла около рта.
— Вы так сказали? — спросил он и, нагнувшись, пристально заглянул ей в глаза. — Если бы вы посетили мою квартиру, я бы показал вам альбом с теми записями, которые сделаны в нем выдающимися женщинами. Сколько лестного, светлого и хорошего предсказывали они мне!
Когда они были в городе, он, не спрашивая уже, привез ее в себе. Она не сопротивлялась и поднялась под руку с ним в третий этаж.
В маленькой квартире, увешанной мягкими драпировками, скрывающими окна и двери, с глубокими, удобными диванами, козетками и креслами, с картинками фривольных французских буколиков и пушистыми коврами, пахло духами и дымом дорогих сигар.
Роман Евгеньевич усадил ее в кресло и принес альбом.
Эта толстая книга в красном кожаном переплете была вся исписана чрезвычайно разнообразными почерками.
Имена «выдающихся» женщин были совершенно неизвестны Елене Львовне.
Француженки, немки, англичанки писали короткие или длинные фразы, не имеющие, однако, никакого отношения к их разговору на «Стрелке».
Роман Евгеньевич взял у нее книгу и, грустно взглянув на свою гостью, произнес:
— Вот видите…
Потом он сел за пианино и начал играть и мелодекламировать.
Голос у него был звучный и гибкий, искусно подчеркивающий смысл произносимых слов. Арпов выбрал хорошие вещи и исполнял их мастерски. Чувствовался большой художник.
И вдруг он зарыдал, а потом встал и бросился к ногам Елены Львовны.
— Вы — такая чистая, святая, недоступная! Вам открыл я свою душу! Я ведь артист… Настоящий, могучий талант таится во мне, и никто — никто не поможет мне найти себя!
Потом… Что было потом?
Елена Львовна сжала себе виски и поморщилась.
Дальше было очень нелепо. Она гладила его волосы, а он целовал ее ноги, руки и шею.
Вернулась она от него домой к завтраку.
Ей не было ни стыдно, ни жалко. Только какая-то пустота, ненужность залегли в мозгу и сердце.
Она больше не встречала Романа Евгеньевича и забыла бы его к вечеру того же дня, если бы не одна неприятность, минутами вызывавшая в памяти воспоминание о холостой квартире Романа Евгеньевича.
Дело в том, что у нее пропала в этот вечер подаренная мужем брошь с редким изумрудом.
Так как ни Катя фон Батц, ни Арпов не нашли броши у себя, так как не прислали ее, то Елена Львовна решила, что она потеряла брошь на островах.
Однако, и эта неприятность не заставила ее долго помнить Романа Евгеньевича. Елена Львовна забыла его бесследно, и никто не вызывал в ней даже случайных, мимолетных воспоминаний о нем.
Он был прав: как Финский залив — тусклый и мелкий, — он забывался сразу и легко…
Но когда произнесли его слова: «человек без биографии», Елена Львовна вздрогнула и насторожилась.
Все события с поразительной отчетливостью промелькнули перед ней.
Она медленно встала и подошла к молодому прокурору, рассказывающему что-то небольшому кружку гостей.