Возвращение ненормальной птицы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выступая перед аудиторией скептически настроенных коллег, склонных отбросить додо как фольклор или плод воображения, оксфордские полемисты воскресили птицу из единственных доступных им свидетельств: разрозненных костей, частичных скелетов, дневников моряков семнадцатого века и прилагавшихся к ним гравюр на дереве, а также из небольшой коллекции вызывающих недоумение портретов додо кисти таких художников, как Хофнагель и Саверей.

Картины, рисунки и гравюры были разбросаны по частным владельцам, антикварам и случайным библиотекам. Из-за этого их было сложно отследить, собрать воедино и изучить как единое целое. Чаще всего изображения додо в произведениях искусства размещались не на натуралистическом фоне, а скорее представляли собой странные коллекции редкостей, собранных в век открытий, а затем размещённые в мифологических или изображающих райский сад композициях, продиктованных вкусами богатых патронов вроде Рудольфа II. Таким образом, додо изображались в компании существ со всего света, что создавало ощущение нереальности додо. Например, на одной из картин Саверея додо показан стоящим возле маленького ручья и с любопытством глядящим на нечто напоминающее маленького угря в воде. В девятнадцатом веке это изображение стало причиной долгих дебатов о том, могли ли дронты быть плотоядными.

Поэтому, чтобы их наблюдения обрели смысл, додологи Оксфорда должны были освободить дронтов от обманчивого контекста исходных картин и ещё раз собрать их вместе. На этих реконструкциях птиц иногда показывали в одиночку. Иногда вокруг них рисовали элементы флоры, которая должна быть в том месте, или же животные и растения, сопровождающие их в исходной работе, были просто показаны контурным рисунком, поэтому зритель знал, какое именно существо было в центре внимания. При всех своих благих намерениях эти процедуры просто создавали ещё больше беспорядка.

Но какой след могли оставить в настоящей науке дюжина костей и несколько мазков кисти? Сложно представить себе учёных, принимающих такой вызов в наши дни. Усилия по реконструкции дронта, предпринятые в начале девятнадцатого века, выглядят ещё более впечатляющими, если мы будем помнить о том, что краткое сообщение джентльмена по имени сэр Хамон Лестранг, который видел живого додо, демонстрировавшегося публике за деньги в Лондоне, и было в течение некоторого времени единственным свидетельством. В то время на Маскаренских островах не было обнаружено никаких дополнительных костей. Несколько натуралистов-любителей провели всю свою жизнь на островах и собрали большие коллекции костей, но ни в одной из них не было останков дронта.

Ошибочно считалось, что, если додо населял Маврикий, то лучшим местом для поиска его останков был бы близлежащий Мадагаскар, поскольку это было гораздо больший остров с богатой фауной. Однако, все исследования, проведённые на Мадагаскаре, оказались безрезультатными. Ранее обширные описания экосистем Мадагаскара, сделанные путешественниками семнадцатого века, никогда не упоминали похожее на дронта существо. Это неизменное отсутствие свидетельств подпитывало скепсис в отношении птицы, которую никогда не видел ни один учёный, и которая не сохранилась ни в одном фольклорном произведении у себя на родине. После своего открытия дронту хватило около столетия, чтобы вымереть. Потребовалось ещё полтора века, чтобы додо вновь появился на свет из слов, картин и горстки останков.

Когда Стрикланд написал книгу «The Dodo and Its Kindred» («Додо и его родня»), было известно о существовании пяти картин маслом с изображениями дронтов. Одна не была подписана, три были написаны Руландтом Савереем и одна Хансом Савереем, племянником Руландта. Самая известная из картин Саверея изображает Орфея, очаровывающего животных своей музыкой, и среди бесчисленных птиц и зверей, которые все изображены с предельной точностью, мы видим неуклюжего дронта, очарованного струнами лирического певца. На этой картине мы видим одно из самых живых изображений додо среди когда-либо написанных, и это позволило Стрикланду предположить, что оно было сделано с живого экземпляра. Это та знаменитая птица, которая глядит на угря в воде; это привело к спору о том, могли ли бы додо питаться мелкими водными животными. (Из Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

Чтобы лучше понимать предмет обсуждения, додологи девятнадцатого века зачастую изымали маврикийского додо из исходных картин ради реализма. Эти додо были взяты и собраны вместе из трёх разных картин. Додо слева — тот самый, который «во всей красоте своего уродства» восхитил Уильяма Джона Броудрипа.{85} (Из Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

Чтобы осуществить прорыв в молодых науках, нужно проявить находчивость. Пусть в наше время это могло бы показаться наивным подходом к проблеме, но кропотливый анализ старинных картин приносил свои плоды. Благодаря этому не только подтвердилось существование дронта, но и было сделано усилие, требующееся от додологов и позволившее охватить разнородный массив свидетельств, среди которых были сообщения моряков, старые гравюры по дереву и сообщения из вторых рук, описывавшие флору и фауну Маскаренских островов, чтобы достичь более полного понимания этой птицы.

В книге «The Dodo and Its Kindred» («Додо и его родня»), изданной в 1848 г., Хью Эдвин Стрикланд, президент Ашмольского общества в Оксфорде (месте хранения двух несчастных останков додо), работая в сотрудничестве с соавтором Александром Мелвиллом, предпринял огромные усилия, чтобы вернуть додо к жизни, понять и объяснить его вымирание.

Помимо ашмольских останков Стрикланд исследовал кости додо, найденные в пещере на Родригесе маврикийскими натуралистами и выставленные Жоржем Кювье в его музее в Париже. Кювье (1769–1832) был последователем Линнея и наследником мантии Бюффона и Ламарка в качестве ведущего учёного Франции. Стрикланд написал о воздействии человека на природу следующее:

Сейчас нам практически ничего не известно о Стрикланде, даже год его рождения, но в его книге о дронте мы видим, как за десятилетие до публикации «Происхождения видов…» Дарвина он рассуждает о характере распространения и адаптации вида в рамках предполагаемого портрета экосистемы:

Он иллюстрирует это краткой сноской: один пример «из тысячи», группа колибри включает сотни видов и ограничена в распространении исключительно обеими Америками и Вест-Индией. Отметив это, автор продолжает:

Наметив сцену для вымирания «орнитического вида», который он считал таким дорогим для себя, Стрикланд начал описывать додо: «У этих птиц были большие размеры и гротескные пропорции, слишком короткие и слабые для полёта крылья, рыхлое и неплотное оперение, и облик в целом, наводящий на мысль о гигантском незрелом существе». Их история была уникальна во всех отношениях. За два века до этого люди колонизировали их родные острова и «быстро истребили» их. «Столь быстрым и столь полным было их исчезновение, что их расплывчатые описания, сделанные старинными мореплавателями, долгое время расценивались как сказочные или преувеличенные, и эти птицы, почти современники наших прадедов, в умах многих людей стали ассоциироваться с грифоном и фениксом из мифической древности». Стрикланд объявил, что его цель — «доказать честность простых путешественников семнадцатого века».

Называя этих птиц Didinae, Стрикланд встал на сторону Линнея в таксономических дебатах. Он подчеркнул, что выбрал эту группу не случайно и не просто из-за её причудливости; он скорее напомнил нам, что эти обречённые на гибель существа представляют собой значительный символ в человеческой истории. Didinae показывают нам первые несомненно подтверждённые случаи исчезновения видов живой природы посредством действий человека. Подробно размышляя над значением таких случаев вымирания, Стрикланд коснулся особых отношений Бога и человека:

«Старейшие из жителей уверяют всех, что эти чудовищные птицы всегда были им неизвестны. Однако, как бы то ни было, несомненно, что на протяжении почти целого века никто не видел здесь животное этого вида. Но весьма вероятно, что перед тем, как острова были заселены, у людей была возможность обнаружить некоторые виды очень крупных птиц, тяжёлых и неспособных к полёту, и что первые моряки, которые высаживались там, вскоре уничтожили их так же легко, как легко их было добыть».{90} (Из Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

Это оказалось вовсе не простой задачей, или, как выразился Стрикланд: «во многих случаях палеонтологи располагают гораздо лучшими данными для определения зоологических характеристик того вида, который исчез несметное число лет назад, чем того, который был представлен группой птиц, несколько видов которых жило в период правления Карла Первого». Затем Стрикланд ещё раз повторил, что верит в реальность додо:

Если предположить, что додо действительно был реальным существом, то откуда взялась его странная морфология? Этот фундаментальный вопрос был в центре внимания во время диспута между Стрикландом и двумя коллегами-орнитологами, Ричардом Оуэном и Уильямом Джоном Броудрипом, которые объединили свои усилиям и создали в 1866 г. весьма внушительную компиляцию, разумно озаглавленную «Биография додо» (Memoir of the Dodo). Броудрип собрал выписки из старых сообщений и объединил их в длинное предисловие, тогда как Оуэн взял на себя кропотливый труд по измерению, сравнению и зарисовке ради нашего просвещения всех доступных костей дронтов в музеях.

Но, если вне контекста додологии Стрикланд остался фактически неизвестным для потомков, то Оуэн — это совсем иной случай. Родившийся в Ланкастере, Англия, в 1804 г., Оуэн обучался на хирурга и начал свою карьеру натуралиста в Лондоне, став помощником Уильяма Клифтса, хранителя Коллекции Хантера в Королевской коллегии хирургов. В 1830 г. Клифтс попросил, чтобы он провёл великого французского натуралиста Жоржа Кювье с экскурсией по Коллекции Хантера, когда Кювье приезжал в Англию. Кювье отплатил тем же, пригласив Оуэна навестить его на следующий год в Париже; там Оуэн тщательно изучил образцы Кювье в Национальном музее естественной истории. До своей смерти в 1892 г. Оуэн считал, что это исследование оказало «важнейшее влияние на мою работу».^{92}

После смерти Клифтса Оуэн занял его место и в 1856 г. был назначен руководителем отделов естествознания в Британском музее, для которого он спланировал занять новые кварталы в Южном Кенсингтоне. В это время он оставил медицинскую практику и посвятил себя исследованиям. В 1828 г. он уже начал анатомировать мёртвых животных из садов Зоологического общества в Лондоне, а за свою дальнейшую карьеру удостоился значительных наград в областях сравнительной анатомии, палеонтологии позвоночных и геологии. Он помог определить рамки нескольких естественных групп организмов и впервые описал много видов организмов, как современных, так и ископаемых. И, конечно же, ему приписывают создание термина «динозавр». Он издал множество работ, благодаря которым приобрёл свою репутацию «английского Кювье». Его работа в области сравнительной анатомии и палеонтологии действительно была сделана в лучших традициях Кювье. Среди множества оказанных ему почестей был дом в Ричмонд-Парке, пожалованный самой королевой Викторией, а при уходе в отставку он был посвящён в рыцари Ордена Бани.

В ходе своих исследований Оуэн был очарован современными и ископаемыми однопроходными (млекопитающими, откладывающими яйца, как утконос) и сумчатыми (млекопитающими вроде кенгуру, которые носят своих новорождённых детёнышей в сумке). Многочисленные экспедиции, посланные в Австралию и Новую Зеландию, привозили в Англию образцы на исследование Оуэну. Кроме того, Оуэна страстно интересовали приматы, прежде всего человекообразные обезьяны и их отношение к людям. И вновь несколько исследователей Африки послали ему образцы для исследований и классификации[25]. Кульминация этих исследований настала для Оуэна в 1839 году, когда экспедиция, работающая по его указанию в Новой Зеландии, обнаружила бедренную кость, которая, как оказалось, принадлежала ранее неизвестной гигантской птице, существу, которое сейчас известно как новозеландский моа. Эта находка была чрезвычайно уместной для таксономических дебатов в отношении додо, в которых Оуэн, что характерно, всегда страстно желал выразить, защитить и доказать своё собственное мнение.

Сегодня Оуэна одинаково часто вспоминают за то, что он находился в резкой оппозиции к взглядам Чарлза Дарвина, а также за его значительный вклад в исследование ископаемых животных. Оуэн утверждал, что выступал против Дарвина не по вопросу эволюции, а по механизму естественного отбора, и изложил сложные взгляды по вопросу «трансмутации видов», которые были не вполне очевидны, отчасти из-за его стиля изложения. В 1848 г. он заявил, что думает о шести способах, которыми мог бы действовать Творец при создании видов, но не перечислил их. Это привело к дебатам с одним из главных защитников Дарвина, Томасом Гексли, бывшим много лет студентом Оуэна, которые в итоге завершились в 1860 г. несколько патетическим (для Оуэна) публичным противостоянием между этими двумя людьми во время встречи Британской ассоциации продвижения науки — президентом которой Оуэн был в 1858 г., но члены которой теперь, похоже, обернулись против него. Обида из-за этого прилюдного замешательства, видимо, и подтолкнула Оуэна к тому, чтобы подготовить епископа Оксфордского Сэмюэля Уилберфорса к бесконечной полемике последнего против Гексли. По иронии судьбы Оуэн и Дарвин были коллегами на протяжении 20 лет, до того, как проявились их различия во взглядах. Оуэна представил Дарвину Чарлз Лайель, и эти два человека начали дружеское сотрудничество, когда Дарвин попросил Оуэна помочь классифицировать его южноамериканские окаменелости.

Мы можем лишь строить догадки насчёт того, были ли оценки Оуэна отравлены мыслью о том, что его собственное превосходство в биологии было почти утрачено, когда в 1859 г. было издано «Происхождение видов…», или же он, возможно, настолько прикипел к идеям, унаследованным от Бюффона, что любое альтернативное объяснение эволюции было ересью. Подобно Бюффону, Оуэн верил что додо был ошибочным и поспешным творением юной и неразумной среды обитания. Подобно Бюффону, Оуэн полагал, что Маврикий был слишком молодым геологически и слишком маленьким, чтобы породить менее причудливые и более интеллектуальные образцы животных. В глазах обоих мужей катастрофа под названием «додо» демонстрировала нелепость во всех отношениях, даже в брачных повадках. Согласно Оуэну, моногамное поведение додо лишило птицу «волнения, даже сезонных брачных турниров», позволив ему «продолжать питаться и размножаться в ленивой, глупой манере», тем самым блокируя «любой рост cerebrum пропорционально постепенно усиливающемуся приращению массы тела».^{93}

Имея на руках только мелкие сохранившиеся фрагменты и лишь несколько картин и гравюр, чтобы говорить о ненормальной птице, додологи девятнадцатого века должны были собрать предмет своего изучения воедино из фрагментарных свидетельств. Скелет на этой иллюстрации воссоздан из разрозненных костей и используется как каркас для окружающего силуэта. (Из Masauji Hachisuka, The Dodo and Kindred Birds; or, The Extinct Birds of the Mascarene Islands, London: H. F.& G.Witherby, Ltd., 1953.)

Намереваясь дискредитировать Дарвина, Оуэн написал длинную анонимную рецензию на «Происхождения видов…», которая была опубликована в 1860 г. в «The Edinburgh Review», и которая была, по словам Дарвина «чрезвычайно злостная, умная, и, боюсь, … весьма разрушительная. Он неверно цитирует некоторые фрагменты, изменяя слова внутри кавычек. Потребуется затратить много времени на её изучение, чтобы целиком оценить всю горечь множества замечаний, направленных против меня».^{94}

По мере того, как научное сообщество всё больше принимало теорию Дарвина, Оуэн несколько изменил свою позицию. Хотя он и отвергал доктрину Дарвина до самого конца, но признал точность её основ, заявляя, что он был первым, кто отметил справедливость принципа, на котором она основывалась. Само собой разумеется, эти два человека никогда больше не были близки.

С другой стороны, Стрикланд изначально встал на сторону Дарвина, поддерживая мнение о том, что додо выглядит, словно утёнок, внезапно раздувшийся до огромных размеров; это он интерпретировал следующим образом: «додо представляет нам один из тех случаев, примеров которых много у нас в Зоологии, когда вид, или же часть органов вида постоянно остаётся в недоразвитом или инфантильном состоянии».^{95}

[25] О неоднозначных результатах работы Оуэна с приматами, в том числе касающихся выяснения их родства с человеком, прекрасно рассказано в книге Э. П. Фридмана «Занимательная приматология». — прим. перев.