Надо было перестраиваться, искать иные подходы, иную мотивировку собственных поступков. Уволились — это не страшно, если на их место пришли другие. А если не пришли? Не столь давно он сам упражнялся в остроумии насчет повсеместного «требуются, требуются». Допустим, придут. Что имеем предложить, помимо работы? Никого не устраивает то, что есть. И не спрашивают, а по глазам видишь: «С этим ясно. Это везде есть. А помимо, сверх того? За те же деньги? Иначе почему из ста «требуются» я должен выбрать именно вас? Скажем, жилье, детский сад, профилакторий, пионерский лагерь? И для души что-нибудь. Халтура какая… Ах, с этим трудно? Ну, на нет и суда нет. Арриведерчи». Требуются, требуются, требуются…
Стихия оказалась сильнее. Левашов это понял и ушел с завода. Он часто задавал себе вопрос: каким он остался в памяти людей, с которыми проработал более двух лет? Скорее всего был отнесен к числу тех, кто хотел бы все изменить, вечно говорил о переменах, готовился к ним, но на сами перемены его не хватило. Их не с кем было делать. Те, кто мог, ушли; иных отпустил сам, иных выгнал. Те, кто пришел им на смену, умели восторженно слушать о предстоящих переменах, но оснастить эти перемены своим трудом не могли. Салажата, профтех. Молодежь трудно постигает науку ждать, Левашов этого не учел.
Предложили работу в главке — согласился. Затем ушел в институт сельскохозяйственных машин заместителем по эксплуатации, вроде как на пересидку, затем снова — завод. Полтора десятка лет. Сейчас у него все хорошо. Ему очень важно убедить себя в этом. Завод компактный. Его мечта осуществилась. Когда еще одним из первых он заговорил о роботах! Нынче без этого никуда.
Завод принадлежал другому ведомству, и Левашов постепенно стал отдаляться от мира прежних забот, страстей, противоборств. И только однажды, где-то на выезде, встретившись с ним в конференц-зале, один из прежних коллег неловко пошутил: Левашову, дескать, всегда было трудновато с людьми, с автоматами он нашел общий язык. Он сделал вид, что не расслышал, но запомнилось ощущение нахлынувшей обиды — мог и не сдержаться, сказать что-то грубое, оскорбительное в ответ. Еще долго, очень долго эти слова преследовали его, заставляли страдать. Он был лидером по натуре. И мозг его работал по программе лидера. Таким людям трудно жить. Очень часто, оказавшись под началом человека менее умного, менее профессионального, они начинают бунтовать, вздорно ругаться по мелочам. Их невостребованные способности, как стареющая плоть, подвержены болезням. Уже никуда не деться от мнительности, от хандры. А окружающим и дела нет: «Подумаешь, Левашов! Горе от ума. Кого нынче удивишь этим?» Многие и сами полны обидой, потому как каждый второй, а впрочем, почему второй — каждый, каждый, наверное, — убежден, что сам он стоит ступенькой, а то и двумя ниже, чем ему стоять положено. Однако терпит, не высовывается. Если только в гостях или за столом. Там единодушие крайнее: все не так, все! А Левашов… Да полно, Левашов неплохо устроился — директорствует. Еще неизвестно, окажись он над нами, что бы мы запели.
Метельникова Левашов соперником не считал. Следил придирчиво, так тому есть объяснение: думал, размышлял, как бы повел дело он, Левашов. А ведь он мог повести это дело. Мог. Но все до поры. Свои проблемы накопились. Завод. Бесконечное ожидание перемен. Он никого не винил в своих неудачах. И себя самого в том числе. Если можно так выразиться, он давал инженерное толкование событиям собственной жизни. Изображая ситуацию схематически, отставку с должности главного инженера объединения можно уподобить взрыву, который отбросил Левашова достаточно далеко. Новое назначение оказалось в радиусе досягаемости взрыва. И получил он его тогда, когда, увлекаемый инерцией, двигался совсем в другую сторону. Отсюда неудача на заводе. Его раздавил груз прежних потерь. «У меня не было передышки, — говорил Левашов жене. — Понимаешь, не было. Возможности организма, психики не беспредельны». Жена безропотно соглашалась. «Тебе было тяжело, — говорила жена. — Они тебя не поняли, не оценили». Нельзя сказать, что ее слова успокаивали Левашова, мирили с ситуацией. Сама жизнь, казалось, так запрограммировала, что Левашову, человеку достаточно незаурядному, суждено остаться белой вороной, что в этой жизни он не приживется. «Ты опередил время, Левашов», — терпеливо говорила жена. Он готов был ей поверить, хотя его и раздражала эта женская наивность. И все-таки, устремляясь взглядом в прошлое, вопреки собственным заверениям, Левашов не переставал думать о той, прежней своей работе. Конечно, он знал, как обстоят дела у Метельникова, хотя никогда не расспрашивал о них, не уточнял и даже, слушая случайный рассказ об удачах и неудачах Метельникова, напускал на лицо выражение крайнего безразличия. Левашов был умным человеком. Когда интересовались его мнением о тех или иных переменах в хозяйстве Метельникова, он легко распознавал первопричину вопроса. У него выработалось равное неприятие и тех, кто был в восторге от Метельникова, и заведомых хулителей, скрыто полагающих, что он, Левашов, их единомышленник и ему доставляет удовольствие узнать о вчерашних и завтрашних неприятностях в стане Метельникова. И все-таки прошлое жило в нем. Памяти не прикажешь: она с большой отзывчивостью и с большим вниманием к подробностям восстанавливала период, когда он был лидером. Он не скрывал своего желания стать генеральным директором объединения. И сейчас, когда жизнь распорядилась по-своему, его воспоминания были прекрасны именно благодаря этому мощному и будоражащему душу молодому желанию, пусть не воплотившемуся, но существовавшему, имевшему реальные предпосылки, реальных людей, которые были в нем, Левашове, уверены.
Не получилось. Вмешались обстоятельства, которые во все времена были непредсказуемыми. Не повезло. А Метельникову повезло. Но восприятие Левашова не застыло в той первичной фазе: Метельникову повезло. Везение — миг, понимал Левашов, а прочее — процесс. Метельников поставил дело. Он из тех, кто дерзает молча. И, как ни странно, поняв и осознав это, Левашов почувствовал необъяснимое облегчение. За бесконечной чередой собственных оправданий, ссылок на обстоятельства, на дурной характер Голутвина, на его местнические привязанности, на интриги, ненадежность союзников — где-то у истоков, в самом начале, стояла реальная, лишенная приятности мысль: ты проиграл. Так вот теперь и она стала бальзамирующей. Он мог сказать: «Даже если и так, то проиграл достойному. Метельников — личность». Пристрастие не растворилось полностью. Окажись они оба рядом, Левашов неминуемо стал бы сравнивать, сопоставлять. Но отрицание лишилось почвы. Потому что есть весомая реальность, созданная Метельниковым.
— Весомая реальность, — сказал Левашов вслух. Это был итог раздумий, и он огласил его.
— Ты это мне? — Жена встрепенулась. Сидя рядом, не проронив ни слова, она свидетельствовала свое понимание, охраняла раздумчивое левашовское молчание.
— Да нет. Мы ведь с ним и виделись с тех пор раза три. В республиканском Совмине, один раз на стадионе, он же заядлый болельщик, и… и… на кафедре, столкнулись в дверях. Дня через три после моей защиты. Глупо получилось. Я насторожился, заподозрил что-то неладное. Он меня с защитой поздравил, сказал, что читал реферат, я ему тоже что-то ответил, сейчас уже не помню, что именно, что-нибудь приличествующее случаю. Я, знаешь ли, струхнул тогда, подумал: не случайно он здесь. Даже спросить хотел, что его привело на кафедру. А если по своим делам, думаю, что же, получается, я на что-то намекаю? Нет, думаю, лучше промолчу. О чем говорили? Да ни о чем. Вспомнили встречу на стадионе, посмеялись. Зачем он нас приглашает? — Левашов повернулся к жене. Он любил внезапные вопросы, полагая, что ответ в этом случае бывает самый точный.
— Должно быть, хочет восстановить отношения. А почему нет? Ты же иначе его оцениваешь сейчас? Хотя, с другой стороны, времени прошло столько, что естественнее было бы не пригласить, чем приглашать. А может, ему нравится поступать парадоксально? — Жена тщательно смазала руки кремом и теперь шевелила пальцами, сушила кожу.
— Кто знает. В каждом из нас сидит ностальгия по началу. Тем более если оно было удачным.
— Начало вашей с ним работы удачным не назовешь.
— Не скажи, — привычно раздражился Левашов. — Он с первых дней понял, каков масштаб его главного инженера!
— Да-да, ты всегда говорил, что тащил его за собой, или что-то в этом роде. Возможно, он переосмыслил те годы… Противоборство с тобой сделало его тем самым Метельниковым, который ныне у многих вызывает зависть.
Если быть откровенным, Левашову хотелось в это поверить. И все-таки ирония сейчас была более уместной.
Левашов встал, отрешенно закинул руки за спину и сделал по комнате несколько шагов. Из окна, с высоты двенадцатого этажа, город был похож на увеличенный архитектурный макет. Геометрическая точность линий. Наплывы деревьев замкнуты в такие же точные прямоугольники, треугольники, квадраты. Сахарно-белые дома, гудронная прочерченность дорог, маслянисто-черных от дождя, — снег, выпавший на той неделе, будто языком слизало. Он попробовал представить лицо Метельникова, поймал себя на мысли, что в редкие встречи, которые случались, вглядывался в него, старался заметить перемены: поседел ли, огрузнел, стал надменнее? Лицо Метельникова осталось в памяти без каких-либо примет удивления, сочувствия или неприятия случившегося. Левашов ощущал спиной: жена ждет, что он скажет. Левашов подумал и произнес:
— И все-таки странно, тринадцать лет прошло.
— Двенадцать, — поправила жена.
Метельников, оказался единственным человеком, к кому жена после бесславного для Левашова конфликта — а конфликтов с людьми в его жизни и при его характере хватало — сохраняла упрямую симпатию. Она никогда не спрашивала, почему муж порвал с тем или иным человеком, хотя вчера говорил о нем восторженно. Жена была уверена, что причиной тому, конечно же, тот человек, его несовершенство, его непорядочность, его предвзятость. Иначе было с Метельниковым. Всякое слово Левашова в его адрес, а слова, которые он произносил, были, естественно, лишены миролюбия, исполнены гнева и вспыльчивости, встречало у нее сопротивление. Плененный собственной неприязнью, Левашов всюду искал подтверждение своему протесту и вдруг эта внезапная оппозиция в собственном доме! Жена и сказала спокойно, без нажима: «Ты проиграешь». В этом ее предчувствии не было ничего возмущающего, необычного. Он мог проиграть. И хотя опыт, знание производства да и стаж — Левашов прошагал немало ступенек, начинал мастером, — все это как бы увеличивало его капитал, его шансы, полной уверенности в успехе не было. Он мог проиграть. Бесхитростное упорство жены, повторение этих обидных слов: «Ты проиграешь», — сначала удивляло его. Такое случалось очень редко. Он пробовал ее переубедить, но всегда наталкивался пусть на слабосильное, но все-таки отрицание своей правоты. Терпение истощилось, он уже ничего не мог с собой поделать, стал подозревать самое нелепое, стал припоминать, где и когда они с женой оказывались в обществе Метельникова. Он, видимо, привык к ней, не обращал внимания на ее привлекательность. Когда же все перевернулось и он стал думать о жене иначе? Ловить себя на мысли, что обращает внимание на ее фигуру, походку. Неустанно спрашивать себя: может ли такая женщина в возрасте сорока… впрочем, причем здесь возраст? Так все-таки может такая женщина понравиться мужчине, ну, скажем, такому, как Метельников, или нет? Ему хотелось быть объективным. Неожиданно он понял, что, сказав «нет», он как бы удовлетворяет свое раздражение, дарит себе необходимое успокоение. Но если взглянуть более придирчиво, то успокоение вовсе и не похоже не успокоение, более того, он чувствует себя уязвленным. Если жена могла понравиться ему, Левашову, а ведь он очень разборчив, почему она не должна понравиться Метельникову? Взвинченный собственными домыслами, стыдясь их, он чуть было не решился на объяснение с женой, но в последний момент передумал. «А если ничего нет?» — внезапно спросил себя Левашов. Тогда разговор побудит жену думать о Метельникове, сравнивать их, и уж тут Левашов не волен. По мере отдаления роковых событий острота восприятия притупилась, имя Метельникова произносилось в доме все реже и реже, словно на него был наложен негласный запрет, и надобность в выяснении отношений между супругами отпала.
И вот спустя годы это приглашение. И надо искать причины, побудившие Метельникова его отправить. Спрашивать себя: зачем? Следить за выражением лица жены. Обрекать себя на воспоминания, от которых нет радости и только душа ворочается в груди и болит, болит.
— Отчего ты всегда была уверена, что в нашем конфликте с Метельниковым был прав он, а не я?
Левашов не мог себе объяснить, почему он вдруг задал этот вопрос, даже не предварив его каким-то соображением, из которого бы следовало, что вопрос такой уместен. Жена не удивилась вопросу — это поразило Левашова больше всего. Тон ее был таков, как если бы разговоры о Метельникове случались между ними постоянно и возвращение к этой теме было привычным.
— Видишь ли, — сказала жена, — жизненные принципы Метельникова, как я их понимаю, более естественны, более понятны, более доступны. Даже не так: они более приемлемы. Человек, соблюдая их, может остаться самим собой. На утверждение своих взаимоотношений с людьми он не расходует своего человеческого достоинства. Вы очень разные люди, Левашов. Ты помнишь, у Метельникова была одна особенность: он не торопился. Твои единоверцы оказались никудышными психологами: Метельников комплексует, Метельников боится, не уверен в себе. Ты думаешь, он не слышал ваших возмущений? Слышал. Однако остался верен своей тактике. Он не торопился, никого не подталкивал в спину. Давал людям время оглядеться, сравнить твою и его программу, почувствовать, какая из них реальнее. Вы очень разные люди, очень. Я много думала об этом. Раз ты настаиваешь, я скажу. Он искал понимания, а ты — столкновения. Ты был уязвлен — как же так, выбрали не тебя! И весь свой темперамент, профессионализм, красноречие ты употребил на то, чтобы доказать — они ошиблись. Тебе нужна была компенсация, публичное посрамление Метельникова. В этом ты весь, Левашов. Тебе была нужна победа, а ему — разумный, максимально выгодный план реконструкции объединения. Сейчас ты возразишь: я выиграл как инженер. Может быть, Левашов, может быть. Ты был ослеплен своим превосходством. Очень скоро я поняла: это превосходство сиюминутное, мнимое. Но никакие вразумляющие слова в тот момент тебя остановить не могли. Это было похоже на помешательство, ты все время повторял: они пожалеют, они перерешат. Я где-то прочла, Левашов; чтобы возвыситься над окружающими, есть два пути — либо самому взойти на пьедестал, либо заставить окружающих опуститься на колени. Ты слишком часто избирал второй путь. Появился Метельников, и первое, что он сделал, — вернул людям отнятое тобой самолюбие. Этого оказалось достаточно, они пошли за ним. А тогда, в том первом столкновении, Метельников подыграл тебе, уступил. Все потому же — он искал понимания, это была единственная возможность работать вместе.
Метельников, как и ты, технократ. Но он без этих наполеоновских закидонов: «История нас рассудит». Метельников учел человеческий фактор. У тебя, Левашов, по социальной психологии «три», а у него «пять».
Вряд ли что-либо могло поразить Левашова больше, чем этот внезапный монолог жены. Его жена, уступчивая тихоня, раздражавшая его безмерным послушанием, — и вдруг это жесткое, логическое, неженское мышление.
— Очень интересно, очень!
Он был настолько ошеломлен, что не заметил истлевшую почти до основания сигарету. Судорожно дернул рукой, послюнявил обожженный палец. Приглашение на банкет — голос из далекого прошлого, Левашову казалось, давно забытого прошлого. Ничего подобного. И судьей ему — его собственная жена! Если бы он даже захотел, он не смог бы с такой обстоятельностью и дотошностью обозначить суть своих прошлых отношений с Метельниковым.
— Ты долго ждала, — сказал Левашов. Он не повернулся, боялся увидеть выражение ее лица: скрытую усмешку или, наоборот, испуг, какой бывает на лицах внезапно проговорившихся людей. Он продолжал смотреть в окно. Не заметить слов жены, не придать им значения — вот что сейчас нужно, думал он. А еще лучше аппетитно зевнуть, потянуться. Дать понять: приглашение Метельникова не более чем каприз самого Метельникова, и он не намерен тратить себя на переживания, касающиеся давнишних, отболевших событий.
— Ждала? — переспросила жена, в ее голосе было удивление. — Не понимаю, о чем ты?
Левашов нервно передернул плечами.