Левашова подвел максимализм. Человек властный, напористый, он любое дело творил, чуть-чуть опережая приемлемую быстроту, с которой должно было вершиться это дело. Его идеи всегда несли в себе некий взрывной заряд. Левашов был нетерпелив, настаивал на воплощении своих идей, проявляя при этом неуважительность и нетерпимость к идеям оппонентов. От окружающих и подчиненных он не требовал единомыслия. Это его не заботило. Он полагал, что им предписано лишь выполнять, и силою своей власти увлекал их за собой. В его новациях всегда была внезапность, что-то недосказанное, неразжеванное и даже авантюрное. Не всякий понимал, куда и зачем, но уже бежал, увлеченный стадностью, завороженный страстью, но не смыслом. Смысл постигался потом. И напор Левашова уже не казался загадкой, свойством его натуры, а воспринимался как продолжение все той же стремительности, хорошо продуманной тактики форсажа, когда человек, оказавшись в окружении людей куда-то спешащих, сам не желая этого, прибавляет шаг и уже через минуту бежит вместе со всеми.
Левашова подвел максимализм. Он недооценил Метельникова. Принял его сдержанность, его пристрастие по любому поводу собирать главных специалистов, принимать коллективные решения за неуверенность, за страх, за желание разделить ответственность, которую положено нести самому. Левашов действовал так, словно ему противостоит человек слабый, временный. И это его погубило.
…Оставались формальности: приехать на головной завод, познакомиться с коллективом. Голутвин чувствовал, что Метельников нервничает, и, как мог, старался успокоить его. Говорили только на отвлеченные темы, все, что касается объединения, уместилось в одной фразе: «Разберешься сам». Голутвин считал, так будет лучше, потому и настоял, убедил министра — на завод Метельникова повезет именно он, Голутвин.
В общем-то ситуация ординарная, единственное неудобство — Левашов. Тут уж ничего не поделаешь, он есть, другим Левашов не станет. Травить душу заранее, дескать, это тот самый Левашов, твой конкурент, который претендовал на твое место? Нет-нет, разумнее промолчать. Сядут по разные стороны стола и договорятся — альтернативы нет.
Их ждали. Левашов опоздал. Уже все расселись, когда он появился. Метельников, увидев знакомое лицо, заулыбался было. Когда же Левашова представили как главного инженера, улыбка на лице Метельникова утратила выражение растерянной радости, осталась лишь тень ее, похожая больше на выражение виноватости. Метельников почувствовал сильное до боли ответное рукопожатие и, возможно, в мгновенном прозрении увидел события последних дней. Он словно бы прикоснулся к обнаженным, разорванным нитям налаженных до него отношений и вздрогнул, подчинившись незнакомому импульсу. Ему показалось, что Левашов заметил его растерянность. Блеск в глазах Левашова был мстительным и холодным.
Появление нового директора встретили контрастно. Кто-то недоумевал, кому-то, напротив, перемены были на руку, третьи уже подыскивали себе другую работу. Никто не сомневался, что назначат Левашова, и вот теперь, когда все произошло вопреки ожидаемому, мнение было единодушным: не уживутся.
Первое столкновение случилось летом — обсуждался план развития объединения. Открывая дискуссию, Метельников сказал: «Поговорим о том, как жить дальше. Какой должна быть наша стратегия, устремленная в послезавтрашний день. О тактике тоже поговорим. Нам надо наращивать потенциал уже сегодня».
Левашов выступал первым, был, как всегда, задирист и бескомпромиссен. Он предложил исключить очередность. Реконструкцию проводить форсированно, рывком, сразу на всех площадях, но не сейчас, а спустя три года, в течение которых возвести несколько новых корпусов. (Проект почти готов, идея обсуждалась с прежним руководством), причем строительство новых цехов вести одновременно. Подрядчик заинтересован в объемах, надо только помочь людьми. «У нас появится возможность маневра, — вещал Левашов. — Новые цеха станут базовыми, ничего устаревшего: просторные помещения, новейшее оборудование, автоматические системы управления. Избавимся, наконец, от тесноты. К этому времени будет готов проект реконструкции старых площадей». В предложениях Левашова был достаточный изъян, но он обладал удивительной способностью заговорить оппонента, подавить его волю. Левашов настаивал, чтобы все эти шесть лет план выпуска продукции оставался без изменения. Через пять-шесть лет, успокаивал Левашов, мы вернем задолженность. Кстати, полагал он, фронтальная реконструкция позволит избавиться от кадрового балласта. Причина уважительная — временное сокращение производства.
Ему возразили: мы обязаны их трудоустроить.
Обязаны, легко согласился он. Предложим конвейер, литейный, ремонтные бригады — они сами откажутся. Балласт везде балласт.
А как же с фондоотдачей? Это был главный вопрос, вызывавший недоумение. Производство расширено, а план по номенклатуре остается прежним? Так не бывает.
«Должно быть! — взрывался Левашов. — Мы вернем, вернем задолженность. У нас есть коллеги, они выпускают аналогичную продукцию. Временное перераспределение, только и всего. Надо договориться. К тому времени, когда будет закончена реконструкция, мы запустим несколько новых моделей. Мы расплатимся не одряхлевшим старьем, которое не покупает даже Африка, не прошлогодним снегом, мы расплатимся золотом. Через год у нас будут готовы опытные образцы. У меня все». — И довольный собой Левашов победно улыбнулся. Он умел говорить страстно, люди попадали под гипноз его слов.
Метельников не боялся риска. Напротив, он считал, что настоящая хозяйственная стратегия без риска немыслима. Он хотел одного — осознать степень риска. Но времени для этого не оставалось. Это запутывало ситуацию и вынуждало Метельникова принимать решение немедленно. Метельников предложил другой вариант. Реконструкцию проводить в три этапа. Одновременно наладить в объединений выпуск непрофильной продукции из группы товаров народного потребления, Объединение большое, межзаводская кооперация — дело реальное. Такой продукцией могут стать стиральные машины или холодильники с увеличенной морозильной камерой. Освоение новой продукции, помимо прочих выгод, позволит удержать квалифицированные кадры. Обеспечить выполнение плана в денежном выражении. Наш козырь — компенсация в виде ширпотреба. Значит, не будет и большой задолженности. Легко рассуждать — летаешь долги через пять лет! Под расширенное производство, к тому же производство реконструированное, и план будет соответствующий. Еще плана не знаем, а уже говорим о перевыполнении. Несерьезно.
Оба предложения были правомерны. В тот момент дело решала не инженерная целесообразность того или иного варианта, а личные симпатии к авторам идей.
Левашов был свой, ему верили больше. Вариант Левашова имел один бесспорный плюс: реконструкция и новое строительство, проводимые форсированно в течение трех лет, позволяли оснастить заводы действительно современным оборудованием. Оно не успеет морально устареть. Поочередный процесс растянется на семь, а то и десять лет, тут не избежать и корректировки, и изменений проекта. Подойдет время третьей очереди, первая уже будет нуждаться в модернизации. Технический совет объединения поддержал вариант Левашова.
Метельников мог отклонить его, в конце концов последнее слово за генеральным директором. Но он этого не сделал. Сказать, что он побоялся, означало бы крайне упростить ситуацию. Опасения были, конечно, но они имели иную природу: инженеру Метельникову идея Левашова была и понятна и близка по сути, но директорское чутье, навык хозяйствования… Пусть прежний завод был средним по масштабам, но на этом заводе он директорствовал не один год. Согласование, утверждение, директивные указания — сегодня одно, завтра другое. Инициатива наказуема. Ты подал идею, ты ее и пробивай. По лестницам, по коридорам, по кабинетам. Надо настаивать, надо добиваться, надо убеждать — все эти глаголы требовали поименной конкретизации: кто именно будет добиваться, настаивать, убеждать. Судя по всему, не Левашов. Он так и сказал: «Высокое начальство недолюбливает визиты вторых лиц. Уровень не тот». Значит, Метельников я никто другой. А какие гарантии, что Метельникова, нового человека, там встретят с распростертыми руками? Кто он такой? Идея, о которой он заявится туда, ни в какие времена не была популярной — не увеличивать план в течение пяти лет. И это при миллионных капиталовложениях. Его попросту сочтут идиотом. Не станет же он объяснять, что мнения разделились и вверх взяла точка зрения Левашова. Кого это интересует?
Итак, Метельников не возразил, хотя мог возразить, имел право это сделать. А если бы возразил, непременно сказали бы, что он употребил власть, а там расшифровывай как хочешь; уязвленное самолюбие, упрямство, да мало ли что могло быть ответом на его возражение.
Жена посочувствовала: «Ты потерпел поражение». Метельников ее не разубеждал, в оправдание лишь заметил: «Идея нового строительства созрела до меня. Я вскочил в уже тронувшийся поезд». Впрочем, страхи оказались излишними: идею форсированной реконструкции поддержали. Ассигнования выделили в достаточном объеме, обещали, пусть неопределенно, туманно, но все-таки обещали скорректировать план. Левашов потирал руки: знай наших. Но очень скоро случилось то, чему положено было случиться. Темпа хватило лишь на полтора года. Подрядчик сроки срывал, он не справлялся с объемами, пришлось вернуться к идее поочередности. Начались поставки импортного оборудования, его рассовывали куда только могли, не хватало складских помещений. Чуть позже и того хуже: конъюнктура с импортом изменилась. Строительство, рассчитанное на три года, грозило превратиться в пятилетнее, да и то, если… Все вернулось на круги своя. Левашов делал вид, что случившееся его не касается. Метельников не сумел нажать на подрядчиков. Корректировку производственного плана должен пробивать генеральный директор, а он этого не сделал. Не сделал, согласился Метельников. И показал участникам технического совета снимки стройплощадки. Что-то было построено наполовину, что-то на четверть. И вообще вся стройка напоминала лунный пейзаж.
Второе столкновение случилось спустя полгода.
Строительство и расширение основного производства курировал главный инженер. Существовало два крупных проектных института, которые могли выполнить заказ объединения. Как часто бывает в таких случаях, опрометчиво названный Метельниковым институт, с которым он раньше поддерживал контакты, был отвергнут главным инженером уже потому, что этот институт был назван генеральным директором. Метельников не пошел на обострение, тем более что предложенный им институт посчитал сроки проектирования нереальными. Значит, придется уламывать, просить, доказывать. Другой институт со сроками согласился. Приступил к проектированию и сроки сорвал. За срыв сроков пожурили, но стерпели. Когда обсуждали уже готовый проект, выяснилось досадное «но»: конвейерные линии, которые спроектировал институт, не могут быть собраны из отечественных узлов. Импорт составлял более семидесяти процентов. В условиях изменившейся конъюнктуры с импортом согласиться на такой проект было равносильно самоубийству. Метельников в разумности проекта усомнился и передал его на техническую экспертизу. Заключение экспертов было отрицательным: требовалась кардинальная переработка проекта. Институт с выводами экспертов не согласился. Метельников проект отклонил, дело передали в арбитраж.
Метельников понимал — позиция объединения уязвима. Работа выполнена, о несоответствиях надо было думать раньше, вникать в детали проекта по ходу его выполнения. Он, Метельников, наивно полагал, что этим занимается Левашов: осуществляет негласный надзор, опекает интересы заказчика. Готовый проект лежал на столе. Надо было принимать решение. И Метельников его принял, объединение отказалось от проекта. Все было, как всегда: Метельников настаивал, Левашов возражал, отклонял доводы, впрочем, без привычного напора. Было похоже, что и сам Левашов сомневается, считает проект рискованным и не очень реальным, отсюда и вялость возражений и схоластические рассуждения о необходимости соответствовать мировым стандартам.
Разбирательство в арбитраже явилось некой кульминацией событий. Метельников был уверен, что Левашов как человек одаренный сможет непредвзято оценить масштабы своей ошибки. Его, конечно же, мучает совесть, и только болезненное самолюбие мешает ему признаться в своем промахе. Принимая решение относительно какого-либо конфликта, Метельников всегда ставил себя на место пострадавшего и в последующих рассуждениях ориентировался как бы на собственные поступки и реакции, В данном случае, если бы он оказался на месте Левашова, он посчитал бы для себя справедливым и логичным поехать в арбитраж и там, вопреки всем предсказаниям, выиграть дело в пользу объединения. Ну если не выиграть, то свести урон до минимума. Метельников послал в арбитраж Левашова. При разборе конфликта Левашов вел себя скованно, выступал дважды и оба раза путано. Объясняя позицию объединения, Левашов сказал: претензии института к объединению, в сущности, правомерны; но позиция объединения — вынужденная, она обусловлена обстоятельствами, изменившейся конъюнктурой и требованиями директивных органов. Какие требования он имел в виду, Левашов не объяснил. Дело было проиграно и решилось в пользу института.
Сумма штрафа, назначенного к выплате, была столь внушительной, что исключала какую-либо возможность замять конфликт. Если бы только штрафные санкции! Все двинулось по цепочке: нет проекта, нет реконструкции, значит, объединение лишалось возможности получать в будущем выгодные заказы. Нет выгодных заказов — нет основания для расширения производства. А значит, и наращивания мощностей нет. Ну, а нет мощностей — ничего нет: ни авторитета, ни кадров, ни зарплаты.
На следующий день после заседания арбитража Левашов заболел и в течение двух недель не появлялся на работе. Была ли это «дипломатическая» болезнь или потрясение оказалось основательным и Левашов почувствовал себя выбитым из колеи, не имело значения. История с провалившимся проектом была последней каплей. Сторонники Левашова, напуганные непредсказуемыми последствиями, с удивительным единодушием и поспешностью осудили его. Приказом по главку главный инженер был освобожден от своих обязанностей. Авторитетный Левашов, гениальный Левашов, несговорчивый Левашов превратился просто в Левашова Владимира Арсеньевича, 1932 года рождения, образование высшее. В послужном списке появилась новая запись: с такого-то по такой-то годы работал главным инженером машиностроительного объединения. От занимаемой должности освобожден на основании приказа по главку за номером…
В атмосфере разыгравшегося конфликта Левашов, плененный собственными амбициями, каждым последующим шагом лишь осложнял свои взаимоотношения с Метельниковым. Не в пример Левашову Метельников сохранял спокойствие и не дал себя увлечь эмоциональной перепалкой. Он настоял, чтобы в приказе по главку была изменена формулировка, и отставка Левашова выглядела уже не как отставка, а как перевод на другую работу, диктуемый целесообразностью производства.
С этого момента профессиональная биография Левашова складывалась противоречиво. Сначала он был оформлен переводом на небольшой завод. Предполагалось, что не более года он поработает в должности главного инженера (директор завода дотягивал последние месяцы), ну а дальше, как сказал начальник главка: «Дальше получишь завод и докажешь себе, всем докажешь — Левашов мог споткнуться, но упасть Левашов не мог». — «Не мог», — как эхо повторил Левашов и поехал на завод принимать дела.
Путь, начертанный начальником главка и игриво названный им двухходовой комбинацией, на практике оказался довольно тернистым. У Левашова сразу не заладилось с уходящим директором. Директор вроде бы не держался за место, охотно говорил о будущей пенсионной жизни, легко и трогательно предавался воспоминаниям. На его памяти инструментальный завод был третьим, а он не без гордости говорил, что, несмотря на все тяготы жизни — а он пережил и взлеты и падения, — из директорского седла его выбить не смогли. Он удержался в стременах. Это был добродушный, слегка сварливый, милый старикан, он знал по имени и в лицо всех рабочих завода, любил, оказавшись в цехе, посудачить о рыбалке, записать рецепт малиновой настойки, напроситься в гости. Он ждал с каким-то восхитительным умилением республиканской пенсии, хлопоты насчет которой отчего-то затягивались. Достойная биография не раз его выручала. Директор был не чужд человеческих слабостей, потому безропотно склонял голову, когда начальство мрачно вещало, адресуясь к нему лично: «Из ничего ничего и бывает». Это была натура, чуждая принципам Левашова, считавшего себя человеком, делегированным в эту жизнь от лица рационального и стремительного века. Впрочем, добродушный старикан оказался «вещью в себе»: за место не держался, но своим преемником видел совсем другого человека.
Он знал, что в главке вряд ли его послушают, зато на заводе Батя — а его звали умиленно Батей — сколотил приличную группу сторонников. На очередной конференции Левашова забаллотировали в состав партийного комитета. Он не собрал даже половины голосов — это было несправедливо, возможно, даже жестоко, но это было фактом. И упрямое желание Левашова не опускаться до этой реальной ситуации, а как бы вызвать обратное движение, подчинить ситуацию себе пока ощутимых результатов не приносило. Когда добрый старикан передавал ему дела в своем кабинете и сказал на прощание что-то о невозможности бегом, нахрапом пробиться в душу человека, к его сердцу, Левашов зло ответил: «Человек творит разумом, а не сердцем. Я пробиваю дорогу труда». Так они и расстались, не пожав друг другу руки. Старый директор, провожаемый толпой к машине, и новый — в одиночестве застывший у окна. На лице Левашова блуждала нервная улыбка, улыбка человека, уязвленного своей победой.
Его не любили, его боялись, ему подчинялись. Люди не желали принять его концепцию жизни. В той, старой жизни им было хорошо. Они не считали ее совершенной, но в ней было что-то семейное. Вот, скажем, понедельник. Конечно, тяжело. Батя понимал, входил в положение: «Чтоб во вторник наверстать». И так внушительно положит руку на свой директорский стол, что никто из начальников цехов и головы не поднимет. Стыдно. Чего ни коснись: производительности, количества брака… Тяжелый день — понедельник. Приход Левашова имел разительные последствия. За два месяца с завода уволились сто семьдесят шесть человек — больше, чем за предыдущие пять лет. Каждый день одно и то же: плохо работаете, скверно работаете, не умеете работать, разучились работать.
Шалишь, брат, весь завод не уволишь!