Забыть, забыть. Все забыть. И то, что не мог вспомнить, и эти письма. И свой беспомощный, несостоявшийся ответ, когда даже подобие мысли иссякает уже на второй странице. И пристыженность, с которой он спрятал эти страницы, убирал их куда-то подальше. И второе письмо, полное обиды и недоумения. И свое собственное недоумение по поводу этих незаслуженных обид. Все забыть и заняться делами насущными. Если уж вспоминать, то лишь о плодоносном прошлом, опираясь на которое, возможно одолеть следующую ступень настоящего.
А почему нет? Его приглашают в университет читать курс «Массовые средства пропаганды и общественное мнение». Вот на какие письма нельзя не отвечать.
Он вызвал секретаря и попросил чистый «фирменный» бланк. Спешить он не станет, зачем спешить?
Он не ответит отказом и не скажет «да». Есть такая изысканная, замешенная на смущении форма ответа: «Даже не знаю, что вам сказать». Потом сослаться на занятость, похвалить за удачно поставленные вопросы. Сказать несколько слов о крайней своевременности такого курса лекций. Дать понять, как ему близки идеи подобного рода. Можно сослаться на ряд своих собственных публикаций, которые, конечно же, теми, кто писал это письмо, читаны, и читаны не единожды. А в заключение сказать, что он затрудняется дать окончательный ответ. Какой именно, уточнять не надо.
Да и следует ли настаивать на его кандидатуре? Есть несколько прекрасных публицистов, социологов. Они могли бы быть крайне полезны факультету.
Письмо он не станет посылать по почте. Передаст с курьером. Затем последует ответный телефонный звонок. Он еще чуть-чуть поупрямится и скажет «да».
…Письмо продолжало лежать в папке сверхважных дел. По истечении месяцев оно обмялось, и он по-прежнему перелистывал его, отыскивая нужные бумаги, но уже делал это машинально, адресуя себя даже мысленно к удобному изречению: «Память не надо торопить».
А в середине зимы пришла телеграмма. Клуб «Поиск» прощает ему его молчание и убедительно просит приехать на открытие музея. Телеграмму подписал председатель райисполкома. Он даже обрадовался этой телеграмме. Подошел к карте. Нашел приблизительно месту районного центра, куда следовало лететь. И стал думать об оказии, благодаря которой мог бы побывать в тех местах. Ему бы не отказали, реши он и специально поехать туда, не имея никаких иных дел. Но он был из тех людей, кто без конца говорит о собственной усталости. На извечный вопрос: «Как дела?» — мрачно отвечает: «Скверно. Так трудно никогда не было. Надоело. Надо наконец решиться и бросить. Бросить службу. И еще что-то о письменном столе, который и есть судья нам, свидетель нашей предназначенности или никчемности. Клапан открывался, давление падало.
Еще не успокоившись, непременно процитировать услышанное однажды и запавшее в память: «В России писатель должен служить. Мы люди другой породы, пишем не тогда, когда есть время, а когда его нет. Иного не дано». Это уже на выходе, устоялся душой, успокоился. До следующего прозорливого вопроса: «Ну а вообще-то как жизнь? »
С оказией получилось как нельзя кстати. Позвонили из Барнаула. На Алтайском тракторном испытывали новую модель, и он полетел туда. Область, где находился детский дом, была по соседству. Он посчитал стечение обстоятельств удобным. В конце концов, если не управится с делами в Барнауле, он может туда и вернуться. При очевидной нескладности подобная ситуация имела свои преимущества. Еще неизвестно, что его ожидает в городке с тревожным названием Красный Бор. А так всегда есть отговорка — дела, мол. Не надо ничего придумывать, заказать билет на Барнаул — и уехать. Никто не обидится, все поймут — дела.
В этой поездке существовало одно неудобство: день открытия музея был приурочен к дате прорыва ленинградской блокады. Можно было либо приехать, либо не приехать. Опоздать было нельзя.
Он рассчитывал долететь удачно, все-таки январь, до метелей еще есть время. Соглашаясь на командировку, полагал, что особых сложностей не предвидится. Ну пять дней, ну семь. Заедет в Красный Бор — и домой. Как ни крути, всех дел от понедельника до понедельника. «Так и запишем, — сказал он, — неделя».
В Барнауле его ждали, и поэтому время, которое тратилось на обычную неразбериху внезапного приезда, было как бы сэкономлено. Завод не скрывал своей заинтересованности в материале. Несколько машин уже обкатали в хозяйствах. Результаты оказались обнадеживающими. Обычная в таких случаях осторожность, боязнь общения с журналистами была преодолена. Все четыре дня он работал увлеченно. Он старался никому не мешать. Где-то в душе он презирал репортерскую настырность, которая и создала в глазах окружающих образ громыхающего словами дилетанта, сопровождающего свое посещение вспышками блицев. Появление таких вот непонятно куда спешащих персонажей крайне раздражает хозяйственников, и, еще не начав говорить, каждый из них мысленно уже готовит опровержение.
У него был свой стиль — и он гордился этим.
Он быстро сходился в разговоре, его приглашали домой, показывали семейные альбомы, поили смородинным чаем, угощали пирогами с облепихой. На второй или третий день те, к кому он приехал, чувствовали в нем союзника, единомышленника, приветствовали кивком головы или взмахом руки. По-свойски просили закурить да и сами охотно угощали сигаретами. Ему было так хорошо здесь, что он даже стал подумывать: «А надо ли ехать в Красный Бор?»
«Во имя чего, — спрашивал он себя, — соприкасаться с несуществующим прошлым? Отсидеть в президиуме какого-то самодеятельного собрания, так и не поняв, чего ждут от него эти, наверное, неплохие, но чужие, посторонние ему люди! Он и уедет таким же незнакомым для них человеком…»
Здесь, на заводе, пласт понятной ему жизни. Не всякий раз так вот складывается. Не ты ищешь, а тебя ищут. Что статья? Статью прочли и забыли. Здесь все серьезнее. Он мог бы назвать это: «Баллада о тракторе». Телеграфировать домой: задерживаюсь. А уже позже, в телефонном разговоре, все объяснить. Мол, получается совсем не так, как задумывалось: взрывное, с интригой, на несколько номеров. А если начистоту: бери выше. Он напишет повесть. Грех уезжать. Еще неделя. Надо покопаться, осатанеть от материала.
Ему разрешили задержаться. Дали понять, что это исключение. Будь кто другой на его месте, ответили бы отказом. Но он есть он. Жену предупредили, деньги выслали.
Это был пятый день его командировки. Он вернулся с испытательного полигона уже затемно. Весь день посвятил разговорам на одну тему: «Почему не можем, когда можем?» Он лежал с закрытыми глазами, стараясь рассредоточить скопившуюся в ногах усталость по всему телу. Мысли тяжело ворочались в голове. Народ ему попался замкнутый. Его вопросы настораживали, отвечали неохотно. Больше всех сегодня говорил он сам, отсюда и утомленность. Он рассчитывал поработать. Он считал себя «совой», умел работать ночью. Однако силы на воплощение этого желания иссякли. Проваливаясь в сон, он думал о том, что Красный Бор — это красивое для села название. Интересно узнать, откуда оно? Там же, кажется, степь кругом. Сосны, наверное. Садится солнце, садится солнце… Свет от настольной лампы освещал его лицо. Он прикрыл глаза рукой, и пальцы, пропуская свет, имели по краям розовую прозрачность.
В темноте он никак не мог нащупать телефонную трубку. Звон разбитого стекла испугал его, он почувствовал, как все внутри сжимается от этого звука. Падая, стакан опрокинулся, и теперь руки шарили по мокрому столу. Звонок не умещался в телефонном аппарате, буквально разрывал его.
— Алло. Зубарев слушает! Алло! — Он подумал, что звонит жена. Непохожесть голоса объяснил помехами на линии. Зажег свет, стал осторожно растирать лицо рукой, снимая онемелость мышц и возвращая себя в состояние проснувшегося человека.
Он уже мог вслушиваться, различать оттенки.
Голос был действительно женский, высокий, излишне крикливый. Он отдаленно напоминал голос жены, но слишком отдаленно.
— Вы меня слышите? — кричал голос. — Я Соловьева. Алла Соловьева. Мы звонили в Москву, и нам сказали, что вы уже здесь, совсем рядом. Вы даже не представляете, как мы рады, что разыскали вас.
Он закашлялся. Зачем-то спросил про имя-отчество.
Голос засмеялся.
— Алла. Я студентка, учусь на втором курсе техникума. Пожалуйста, называйте меня Аллой.
— Ну, хорошо, хорошо, — пробормотал он. — Что-нибудь случилось, Алла? Сейчас, кажется, ночь?
— Да нет, ничего не случилось. Мы рады, что разыскали вас. Это Красный Бор, вы нас слышите? Красный Бор. Мы вас ждем. Послезавтра открытие народного музея. Мы вас ждем. Вы приедете?
Зубарев рассматривал стопку чистой бумаги, забрызганную по краям водой, собирая карандаши, половина из которых не писали, а лишь царапали бумагу. Он никак не мог сосредоточиться и прийти в себя. Девушка, назвавшаяся Аллой, почувствовала вкус к телефонному разговору и все сыпала, сыпала словами: