— Ошибаетесь, генерал. Я муж вашей дочери. Никак не приучусь называть вас папой. Но это еще не все. Ваша дочь ждет ребенка. У вас будут внуки, генерал. Неужели вы не хотите сделать их счастливыми?
— Да вы мерзавец! — Я сказал это очень спокойно. Так произносят привычные, примелькавшиеся слова.
— Нет, Валентин Алексеевич, я человек, трезво смотрящий на жизнь.
— Если бы дочь могла представить, о чем вы здесь говорите, она бы возненавидела вас.
— Не уверен, генерал. Право каждого отца считать, что он хорошо знает своих детей. Но знать и понимать — не одно и то же.
Воспоминания взбудоражили генерала. Неприязнь к зятю притупилась, и теперь генерал призывал на помощь свою боль, свое страдание. Они оправдывали его нелюбовь, и не только оправдывали, давали необходимый импульс ожесточению.
— Да-да, — генерал поднялся во весь рост и буквально навис над столом. — Я был ошарашен, смятен, перечеркнут. Догадка пронзила мозг. Мне показалось, что я слепну. Белесый туман перед глазами. Нет людей, окружающих предметов, какое-то мерцание, однако слышу отчетливо. Сил на крик не хватает, а сознание требует крика. Он очень близко придвинулся ко мне и с видом зловещей доверительности заговорил быстро, обдавая меня каким-то несносным одеколонным запахом:
— Настоящий разговор ничем вашу дочь не удивит. Уже потому, что он ведется мною с ее согласия. Вы трудный человек, генерал. И говорить с вами — достаточное испытание для любого. Ирма ждет ребенка. Ей вредно волноваться. Мы посчитали, будет лучше, если с вами поговорю я.
— Вы лжете!! — Мне казалось, что крик наконец прорвался наружу. Впрочем, я мог и ошибиться. Скорее всего это был шепот. Задыхающийся, хрипящий шепот. — Вы… вы клевещете на мою дочь. — На большее меня не хватило. Одно желание — оттолкнуть услышанное. Я рухнул обессиленный на подушки.
И, словно повторив это состояние, генерал резко опустился на стул, руки повисли, и тяжелая голова упала на грудь.
— Ах, мой дорогой! Порой я задаю себе вопрос: кому были нужны жертвы? Как видите, финал безрадостен. Я одинок. Единственный близкий мне человек — моя дочь — оставила этот дом. К старости люди не становятся лучше. Тут уж мы не вольны. Заговорил я вас. По глазам вижу, слушаете меня, а самому собственный укор покоя не дает. Боже мой, кому я отдал собаку. Молчите, не возражайте. Значит, и на самом деле так. Все правильно — каков поп, таков и приход.
Очень любезно с вашей стороны. В самом деле, кофе совсем остыл. Нет уж, позвольте, вы гость. Думаете, если старик, он и кофе заваривать не сможет. Нехорошо, в краску старика вгоняете. Ну да бог с вами. Спички слева, как войдете на кухню. Да вы не церемоньтесь, снимите пиджак, галстук отпустите. Еще коньяку? Не желаете? Ну тогда рюмку ликера. Нет-нет, вы меня обидите. А мы так, без тоста. Будем живы! Чувствуете, какой букет? Между прочим, отечественный. Пустячок, а приятно.
Зять не обманул. Когда появилась дочь и по тому, как она появилась, как прикрыла дверь палаты, поспешность, с которой поздоровалась со мной, я понял — меня ожидает еще одно выяснение отношений. Ей недосуг ждать моего выздоровления. Ей необходимо выговориться. Сейчас, немедленно, с глазу на глаз.
Она не нуждается в моих подачках. Я всегда был нестерпимым эгоистом. Одиннадцать лет она была домработницей при мне.
Какая наивность. Мы тешим себя надеждой, что жертвуем во имя наших детей и нам зачтутся страдания. Самообман.
Оказывается, все было иначе. Жертвовала она. Своим самолюбием, своей свободой, своей самостоятельностью. Она жалела меня. Когда появился Решетов, никто не поинтересовался ее чувствами. На нее обрушились предупреждения, заклинания, угрозы.
«Куда делась твоя социальная зрелость, — выкрикивала моя дочь, — твой демократизм, о которых ты бубнил ежечасно? За мной установили слежку. Тетка буквально вынюхивала мои следы. Я ненавидела тетку и боготворила тебя. Как я могла подумать, что негласный надзор за мной — твоя идея. Как я могла поверить, что, пользуясь своей властью, ты переведешь Сережиного отца в другой город? Ты, который говорил мне: «Есть слова, их неприятно повторять многократно, они звучат крайне старомодно. Но ничего более неповторимого человечество придумать не могло. Эти слова — как искупление, как талисман. Я сказал их твоей матери однажды, но носил их в себе всю жизнь. На фронте, в госпитале повторял их как молитву, как заклинание — «я люблю тебя». Куда делась твоя романтичность, твой лиризм? Твоя сестрица тиранила меня, до сих пор у меня в ушах стоят ее вопли. «Они трутся друг о друга. Я видела собственными глазами. Скажи ей, объясни ей. От этого получаются дети. Что она знает об их семье? Ты отец. Ты обязан сказать ей правду». Ты морщился, краснел — врожденная деликатность. Тетушка слишком груба. «Оставь, — говорил ты, — когда-нибудь после. Не сейчас». Оказывается, у вас были старые счеты. И мною ты решил расплатиться. Их дочь отвергла моего брата, Ну и что!!! — Дочь разволновалась, мои попытки успокоить ее имели обратный результат. — Ты ждал своего часа, — кричала дочь, — ты раскинул сети. Тебе не откажешь в хладнокровии, ты прирожденный охотник. Ни грамма сомнений — жертва угодила в ловушку. И этой ловушкой была я. Бедный Сережа, он тоже попался. Тетушка не жалела красок. Ей доставляло удовольствие выворачивать подноготную семьи Решетовых. Я узнала все — вплоть до болезней отца, сына, дочери. Ты не прервал тетушку, не приказал ей замолчать. Это было равносильно признанию тетушкиной правоты. Как же она ненавидела Сережу. За что? Ее причитания были похожи на вой: «Поступай, как знаешь… Тебе жить. Моя совесть чиста. Я сказала все. Честь семьи, честь семьи». При чем здесь честь семьи? С какой стати наследовать ссору? Голова шла кругом. Я ждала, что ты протянешь мне руку, придешь на помощь. Одно дело — тетушка, совсем другое — ты. Мне надо было на что-то решиться, и я пришла к тебе. О! Ты преподал мне урок мудрости. Усадил в кресло, выслушал, не проронив ни слова. Был сосредоточен, печален. Лишь изредка вставал, чтобы выбить трубку и заправить ее новой порцией табаку, разглядывал паутинистый дым, застывший в воздухе, и снова молчал, но уже по-другому — бесстрастно и даже рассеянно. Но вот все высказано, и я могу перевести дух. Теперь твоя очередь. Ты встал, сделал несколько крутых шагов по комнате, покосился на скрипучий паркет, нажал на половицы и заговорил без срывов, без повелительных тонов. Голос ровный, не верилось, что это говоришь ты, мой отец, человек нацеленный, сосредоточенный, лишенный сентиментальности. «Обилие вопросов лишь подтверждает мой домысел — ты сомневаешься. Не следует уверенность путать с упрямством, — сказал ты. — У вас что-нибудь серьезное? — Отсутствующий взгляд, еле заметное покачивание головой. — Да-да, я так и думал: он тебе нравится. И все-таки ты ждешь моего совета? Но всякий совет — ущемление самостоятельности. Разве не так? Ты же знаешь мой характер. Я привык, чтобы к моим советам прислушивались. Ну так как? Ты не передумала? Тебе все еще нужен мой совет? Изволь… Я не одобряю твоего выбора, но я не стану тебе препятствовать. Чтобы понять настоящее, надо иметь представление о прошлом». Ты вещал, как оракул, у тебя всегда был дар говорить весомо. Не знаю, сохранила ли твоя память подробности этого рассказа. Как-никак прошло пятнадцать лет. — Дочь поджала губы. — Впрочем, твоя память здесь ни при чем. Достаточно того, что твой рассказ помню я».
Наши семьи когда-то были дружны. По сути, банальная история. Мой брат любил Нину Решетову. Уже было все договорено. И даже день свадьбы назначен — 22 июня. О том, что началась война, ты узнал в шесть утра. На какую-то секунду жизнь остановилась, привыкая к новым ощущениям, звукам, запахам, сработали невидимые шестерни, и все двинулось в обратном направлении. Знакомые улицы, знакомые лица, привычные голоса, а жизнь другая. Вы, военные, жили предчувствием войны. Война надвигалась неотвратимо. И странное дело, прямо пропорционально нарастающей угрозе росла ваша уверенность, что войны можно избежать. Парадоксы человеческой психологии: чем безвыходнее положение, тем острее желание сохранить надежду, что твое положение не безвыходно.
Первая сирена перечеркнула иллюзии, случившееся обрело единственное толкование — началась война. Твой сын не хотел ничего слушать. Только добровольцем и только на фронт. Житейские заботы отошли на второй план. О свадьбе никто уже не вспоминал. Переживания крутились вокруг двух событий: когда на фронт уезжаешь ты и когда вслед за тобой или перед тобой туда уезжает сын. В суете не заметили, что последние дни Нина почти не бывала у нас. С Решетовым-старшим ты работал в одном ведомстве. Ощущение привычных отношений негласно как бы присутствовало между вами.
Первой спохватилась мать. Сын ответил шуткой: «Свадьба переносится на осень. Вот раздолбаем фашистов и уж тогда отгуляем». А что касается их отношений — они решили расписаться. Ему, дескать, все равно, но Нина настаивает. В загсе им назначили день и определили время. Вот и кольцо! Сын извлек из стола свадебный подарок, подбросил в воздух, поймал его. «А твое?» — спросила мать. «Моего не будет, — ответил сын. — Не положено — комсомолец».
Вечером сын поехал к невесте. Мать отчего-то нервничала. Все спрашивала у тебя, стоит ли Игорю жениться? Ты торопился, отвечал невпопад. Тебя вечно куда-то вызывали. На переживания подобного рода у тебя попросту не оставалось времени.
Вернулся ты лишь под утро. Открыл дверь и уже с порога почувствовал что-то неладное. В кабинете и на кухне горел свет. Заплаканное лицо матери, пустые пачки «Беломора» — обе пустые, окурки в пепельнице. Ты очень устал, и тебе не хотелось заранее ничего переживать. Сел на стул и спросил: «Ну что тут у вас? Рассказывайте». И они рассказали. На белом блюдце лежало обручальное кольцо. Сын стряхивал пепел на это же блюдце, и тогда кольцо легонько позвякивало, напоминало о своем присутствии.
«Они передумали, — пробормотала мать, закрыла рот рукой и сдавленно заплакала. — Обстановка изменилась, сейчас не до любви. «А если тебя убьют?» — Вера Антоновна так и сказала Игорю — «убьют». «Война, — сказала она. — Надо думать о другом», — всхлипы мешали матери говорить.
Ты был скупым на чувства отцом. Отчаяние матери никак не могло завладеть твоим сознанием. Ты слушал, и все случившееся представлялось тебе досадной неприятностью, не бедой, а именно неприятностью, какие могут быть и какие следует переживать спокойно. От тебя ждали слов разума, слов утешения, слов, способных все поставить на свои места. Как уж ты там себя повел в самом деле, я не знаю. Но, судя по твоему рассказу, ты остался самим собой.
«Отставить слезы. — И словно бы разговор шел о пустяке, сломанном стуле, потерянной вещи, сказал: — Ничего не случилось. Ничего. — И, уже обращаясь к сыну: — В таких случаях говорят: забудь. Я тебе скажу иначе: запомни. Только так мужчины становятся сильнее».
Ты долго молчал. Похоже, я ошарашила тебя пересказом твоих собственных слов. И тогда я спросила: «Ты желаешь повторения истории?» Твое лицо — на нем не дрогнул ни один мускул, как если бы ты не слышал моих слов. Наверное, так оно и было. Ты разговаривал не со мной, а лишь заканчивал тот прерванный разговор.
«Они знали друг друга более двух лет, — сказал ты. — Со стороны они представлялись идеальной парой».
«Оставим их в покое, — а это уже сказала я. Мое нетерпение выплеснулось наружу. — Я никогда не видела своего брата. Он был. Геройски погиб, любил несчастливо. Что брату мое отмщение? Прах не ведает чувств. Оно нужно тебе. Жертва на алтарь семейного тщеславия. Мать поняла бы меня».
Ты ничего не ответил, крутнулся на стуле и замер как изваяние. Рука машинально ткнулась в ящик, на ощупь достала футляр. Щелчок походил на треск скорлупы. Крышка отскочила, на черном бархате тускло отсвечивало золотое обручальное кольцо.
«Что делать с ним? — спросил ты и тихо подул на кольцо, сдувая невидимую пыль. — Ты призываешь меня совершить то же самое? — Щелчок, и футляр закрылся. — Я слышал, вы знакомы полгода?» — «Полгода и три дня». — «Он ждет твоего ответа?» — «Да». — «Они знают, чья ты дочь?» — «Да». — «Ты его любишь?» — «Он мне нравится». — «Нравится, — чувственная абстракция. Ты слишком мало требуешь от жизни. Поступай как знаешь. Твоему брату было тогда девятнадцать…»