В последнем фильме, 1962 года, вместе с Одри играла Ширли Маклейн. Двух продвинутых учительниц, Кэрин и Марту, держащих частный колледж в маленьком американском городке, ложно обвиняют в лесбийской связи. Между ними действительно ничего нет, но несчастные попадают в глухую обывательскую осаду – родители забирают детей из школы, все жители говорят девушкам коллективное «фи». Однако истина в итоге торжествует. После всех страданий, оправданные, они обсуждают свою будущую жизнь, и тут Марта-Маклейн признается Кэрин, что и в самом деле испытывает к ней нечто большее, чем просто дружеские чувства...
Я дерябнул коньяку. Конечно, учитывая Манин анамнез [24] , можно все предположить. Впрочем, кого зовут Мартой, а кого Кэрин – еще нужно разобраться. Блин, и пиала, как специально, розовая! Я закрыл глаза, слушая мелодию самолетных турбин – тех, египетских, или этих, уфимских. Но «Мартель» не вставил, а, напротив, прояснил мозги. Так бывает, когда доползешь граммов до двухсот.
С чего я взял? Я как та злобная девочка в «Детском часе», которая из мести нашептала своей бабушке: училки, мол, целовались, обнимались и говорили друг другу нежные слова. Почему не допустить, что они просто подруги? Какие у меня основания подозревать? Разве Маня сказала, что «свадьбы не будет»? Чего я парюсь на пустом месте? Или мечтаю о клетке для певуньи, о той, где держал ее покойный Зверь?
Встряхнувшись, я набрал номер Кира. Неизменно сонный голос.
– А? Але?
– Баклан, ты чего тогда трубку бросил?
– А? Что?
– Дрыхнешь все. Как там с моими просьбами?
– «Я в ирландском пабе дую пиво...»
– Обиделся все-таки. А на что, интересно?
– С той егозой пью, которая мочилась у Мавзолея. Не ревнуешь?
– Ну пей, пей. Что с клубами и Бурлаковым?
– А как у нас сегодня с юмором? У нас с егозой в порядке с утра. А у вас с Маней? Как, кстати, Маня с утра? Смотреть можно?
– Чего-то я не пойму тебя, Кир. Чего ты несешь, чего завелся?
Молчание, обидчивое сопение. Ну словно ребенок! Я уже было хотел, попрощавшись, отключиться (мало ли что человеку приснилось – может, бомбардировщики с дерьмом), но тут Викулкин очнулся:
– Проси прощения, негодный!
Я рассмеялся:
– Ты разговариваешь просто как.. Ладно, извини, хотя не знаю за что. «Негодный»... Ха-ха.
– То-то же. Я все достал, все телефоны.
– Я записываю.
– Скажу при встрече. Мы сегодня идем с тобой на мероприятие.
– Куда это?
– Семинар молодых продюсеров. В одном модненьком клубе. Я тебя проведу. Очень полезная тусовка, начинающий ты наш. Можешь свою Маню захватить.
– А ее нет в Москве. Она в Уфу улетела.
– Правда? Какое счастье... В смысле ничего страшного. Ты же молодой продюсер, а не она.
– А там наливают? А то я с утра уже напровожался.
– Ну как же без этого, дорогой!
В клубе, где мы встретились с Киром, было много зеркал. Стены, пол, потолок – сплошь зеркала. Я видел себя со всех сторон и не узнавал – со спины не узнавал, с левого бока, с правого, снизу, сверху. Обман зрения, комната смеха. Я сделал умное лицо на потолке и ринулся в зал, где галдели семинаристы.
Викулкин уже раздобыл коньяк – нюхом профессионального халявщика. Держа два стакана, он ждал меня в уголке с таким торжественным видом, будто собирался выпить на брудершафт.
– Что тут происходит? – Я с любопытством разглядывал незнакомый народ. – Со всех краев и областей необъятной Родины слетелись в Москву передовики...
[24] То, что записано врачом со слов больного.