Маня хотела ответить, но тут ей позвонили на мобильник. Похоже, это кобра. В смысле Настя. Утиный носик певуньи, барометр ее настроения, радостно вздернулся – будто клюнула крупная рыба. Улыбка озарила лицо. Я замер в ожидании. Царица Хатшепсут, готовая миловать или казнить.
– Можешь меня поздравить.
– С чем?
– Я подписываю контракт, очень серьезный. С одной звукозаписывающей компанией.
– «Юниверсал»? «Сони мьюзик»?
– Не скажу, чтоб не... тьфу-тьфу-тьфу. Потом. Но выпить за это уже можно.
Мы дерябнули. Я посмотрел Мане в глаза. Все-таки получилась яблочная бражка. И что же дальше, непредсказуемая наша?
– Я, собственно, хотела тебе предложить, – хруст льда на зубах. – Продюсером у нас Настя, так уж вышло, извини. Но, помнишь, я тебе обещала место пресс-атташе?
– Как же, как же.
– Ну, пойдешь?
– Я дорого стою.
– Сколько?
– Деловая хватка, – я потрогал правую щеку – она горела от волнения, словно невеста перед алтарем. – Вот подпишешь контракт, тогда и поговорим. Но, если честно, я не знаю, как мы будем с тобой работать.
– В смысле?
– В смысле после всех личных отношений. Мы же с тобой собирались пожениться, помнишь?
– Помню, – отвечает певунья и одним глотком, по-ковбойски, допивает вискарь. – Помню и должна тебе кое-что сказать. У нас сейчас с Настей сугубо деловые отношения. Другие как-то не сложились. Так что все еще можно... вернуть.
Утиный носик подрагивает, будто поплавок. Если бы она умела плакать, по-женски, по-бабьи, она бы заплакала. Но только блестки в глазах, влажные, разноцветные. «Господи, – мелькает у меня, – спасибо, что ты даешь возможность прощать и возвращать. Прощать и, главное, возвращать. Спасибо тебе. Спасибо».
...Как называлась эта болезнь? Трахома, «египетский конъюнктивит». Слепота, полная, беспросветная. Словно это я, а не певунья обнимал тех заразных детей на восточном базаре в Каире.